Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

на качество земли, ни на её неплодородие, ни на общие условия хозяйства жаловаться крестьяне не могут, да и живут они здесь, в общем, куда зажиточнее шкотовцев: домики чистенькие, светлые, просторные, скота также довольно. Одна лишь беда — отсутствие хороших орудий для обработки земли, что вынуждает их ограничивать посевную площадь. Тем не менее, хорошие качества почвы, при надлежащем усердии и тщательности, дают сносные урожаи. И все же, несмотря на это, петровцы сдают свои земли частями, манзам «в кортом», а сами «подаются» в лес зверя искать. Так велик соблазн и выгода местного охотничьего промысла.

Раньше в этих местах и немного дальше — в Тинкане и пр., в 35 в. от Петровки, проживали манзы в большом количестве. По словам очевидцев, ноля и огороды у них были образцовые и на самое хозяйство их любо было смотреть. Поля петровцев, как и поля прочих новоселов, значительно уступают манзовским: и этому причиной отчасти большее трудолюбие и кропотливость последних, отчасти большая способность и уменье их приспособляться к климатическим условиям окраины.

Впрочем, при сравнении даже корейских поселений с поселениями русских переселенцев, приходится делать выводы, далеко не говорящие в пользу последних.

XIX. Пал

К ночи погода резко изменилась, и я решил отложить свое дальнейшее путешествие до утра, стараясь поскорее добраться до ближайшей станции.

Было уже довольно поздно. Ясный безоблачный день давно уже успел смениться темной ночью, не предвещавшей мне ничего хорошего в пути. Почернело синее небо, поползли с ближних гор потемневшие, словно взлохмаченные облака, послышались раскаты отдаленного грома, загудела и застонала тайга; с резким криком закружились над лесом вспугнутые птицы, предвещая грозу.

Природа готовилась, по-видимому, дать нам один из тех грандиозных спектаклей, которые так страшны путнику, пробирающемуся по безлюдной уссурийской тайге.

Я торопил ямщика и почти с бешенной быстротой мчался в непроглядной ночной темноте по направлению к станции. Ослепительные молнии ежеминутно сверкали, разрывали свинцовый полог облаков и то освещали нам путь, то погружали нас еще в большую тьму. Ветер, как бешенный, рвал и метал, вздымая целые облака пыли, ломая деревья. Глухо и грозно рокотала тайга. Заволновались деревья и, будто ратники в поле, мечутся взад и вперед и бьются друг с дружкой.

Словно утлый челнок, нырял тарантас по ухабам, влекомый обезумевшей тройкой под свист, стоп и рев разъяренной стихии.

Небо, земля и тайга — все слилось в одну непроглядную, мрачную тучу, в одном пронзительном крике разъяренного шторма. На мгновенье гигантская зигзагообразная молния осветит бушующий лес, — и затем снова оглушительные раскаты грома, потрясающие до основания тайгу, снова тьма и снова «миллионом черных глаз глядит ночная темнота сквозь ветви каждого куста».

Тысячелетние дубы и кедры с глухим стоном валились под напором бурного вихря; вот-вот они преградят нам дорогу или еще хуже — обрушатся на мой тарантас. Но, к счастью, этого не случилось и нам удалось благополучно добраться до станции.

Как ни неуютно в ней было, но продолжать путешествие в такую бурную ночь было бы безумием, и я решил остаться здесь до утра.

Я затопил станционную печь, подсел к огню, погрузился в раздумье, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь веселым треском горящих в камельке березовых дров. Изредка до меня доносилось извне завывание шторма. Он рвался в полуосвещенную комнату, от времени до времени грозно постукивая в плотно закрытые деревянные ставни. Вихрем кружил он за пределами бревенчатых стен, сметая, снося все, что попадалось ему на пути, и я еще ближе придвигался к огню.

Вдруг в фанзу торопливо вбежал манза-прислужник на станции. По его бледному и сильно расстроенному лицу, прерывистому дыханию и помертвевшим губам не трудно было догадаться, что случилось нечто экстраординарное.

Действительно, оказалось, что невдалеке разыгрался «пал», — один из тех грандиозных лесных пожаров, вследствие которых, как это засвидетельствовано на III Хабаровском съезде (1892-93 гг.) «быстро исчезают с лица земли лесные богатства Приамурского края.

Я выбежал из фанзы, едкий дым встретил меня, как только я распахнул наружную дверь. Небо пылало, окрашенное кровавым цветом огня. Невдалеке, к счастью, в стороне от фанзы, — целое море огня, с страшной быстротой распространяющегося благодаря не прекращающемуся ветру. Огромные огненные языки жадно лизали тайгу, оставляя после себя черные прогалины. Искры сыпались во все стороны, сверкали в клубах густого черного дыма и с треском лопались высоко над тайгой.

Скоро сделалось совершенно светло и можно было с поразительной ясностью видеть, как вековые деревья с треском и быстро сгорали, валились и падали. Местами могучие кедры, объятые пламенем, с корнями вырывались силой шторма, и в бешенной пляске, как огненные столбы, носились по воздуху, разбрасывая вокруг себя снопы искр и огненных брызг.

Это была грандиозная картина лесного пожара, это была картина стихийного разрушения, огненной оргии, производившая ошеломляющее, угнетающее впечатление на зрителя.

Грохот и треск, шипенье и свист и тот особенный леденящий сердце зрителя гул, которым сопровождается каждый пожар, — все слилось в один общий стон, в один общий потрясающий крик, которым истерзанная, залитая на несколько верст пламенем тайга, казалось, взывала, молила о помощи.

Но кто и чем мог помочь ей?..

Пред стихийной, разрушительной силой таежного пала, раздуваемого рассвирепевшим штормом, человеческие руки бессильны...

Бывали моменты, когда вдруг все стихало. Это молчание умирающей в страшной агонии тайги длилось всего мгновенье, не более, — но оно было еще страшнее, чем та разнузданная оргия, которая только что разыгрывалась у меня пред глазами. Но мгновенье пройдет, — и вновь еще с большей силой разгорается исполинский костер: и вновь бьется и мечется, стонет и гулко вздыхает в предсмертных муках тайга.

Временами сквозь весь этот хаос доносятся вопли обитателей еще недавно спокойного и мощного леса. При свете огня можно видеть, как обезумевшие от ужаса звери с ревом, блеянием и воем кружатся, носятся, мечутся по горящему лесу. Вот пробежал дикий кабан. Потерявший сознание зверь бежит прямо в огонь и здесь, в страшных мучениях, находит скорую смерть. Дальше — мечется дикая коза. Она совсем потерялась от страха и в смертельной тревоге прижимается к своей несчастной подруге, в паническом ужасе присевшей на задние ноги и поводящей кругом расширившимися зрачками.

Подавленный, уничтоженный вернулся я в фанзу с колоссального фейерверка, гонимого силой шторма все дальше и дальше от фанзы в дебри первобытной тайги.

Когда я, уже под утро, взглянул еще раз на тайгу, то мог уже видеть, как пламя лизало ее далеко от меня, за пределами горизонта.

В фанзе