Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

манзу, лежал полушубок, с признаками клыков и когтей на спине; трубка и шапка манзовская вся в крови; тело же несчастного было унесено в чащу орешника. Обойдя кругом, проточкой, островок и убедившись, что тигр не вышел, охотники стали подступать к чаще, где вороны и сороки указывали место, где лежал или труп манзы, или же тигр. Орешник вышиной в рост человека, притом густой, крайне затруднял движение и стрельбу. Две собаки, пущенные вперед, вертелись около людей и вперед идти не желали. Охотники, заняв линию, шагов в 60 остановились, подбодряя собак идти вперед, что отчасти и удалось. Но лишь только одна из собак отошла шагов на двадцать вперед, как тигр моментально бросился к ней, с шумом ломая сухой орешник... В 20 шагах показалась свирепая фигура зверя, и грянул первый выстрел, вслед за которым тигр поднялся на задние лапы, вероятно, желая взглянуть, кто стреляет... В тот же момент посыпались другие выстрелы и зверь свалился, но вновь поднялся и стал приближаться к людям... Опять выстрелы, — и лишь после третьего залпа зверь повалился и стал ломать орешник... Послали еще несколько пуль — и все кончено.

Погибший манза оказался конторщиком от подрядчика на лесопилке Бринера. Голова несчастного была объедена; остальная часть тела, без шеи, спины, левого бока и других мягких частей была обглодана до костей. Тигр — самец, не из старых, и оценен в 130 руб.»

Уссурийский тигр

Какие меры ни принимают мирные обитатели сел и хуторов, они мало пользы приносят. Лучше всего помогают облавы на тигра, от времени до времени предпринимаемые доведенными до отчаянья хуторянами, но и те действительны только на время. Пройдет две-три недели, и на смену убитого хищника является новый, часто еще более кровожадный и дерзкий, чем прежний: — и снова все село в паническом ужасе, и снова кой-где не досчитываются лошаденки, коров, вола, поросенка, собаки, а местами и своего же односельчанина. Рассказами о нападениях тигра можно было бы, впрочем, наполнить целую книгу.

В Шкотове я не долго засиживался и около полудня уже выехал дальше по направлению к знаменитой Сучанской долине, прославленной житнице Уссурийского края и еще более прославленной благодаря недавно открытым в ней богатейшим месторождениям каменного угля, обещающего сделать из неё со временем один из главных и важнейших на нашей окраине угле- и горнопромышленных центров.

Отъехав верст пять-шесть от Шкотова, мы снова попали в объятья безмолвной тайги. Чем дальше подвигаемся мы вперед, тем гуще, могучей она. И снова потянулись лесные трущобы, гигантские пади, величественные горы с нагроможденными на них вековыми деревьями.

Как страшен и величествен этот первобытный лес даже теперь, в ясный солнечный день, когда он весь сверкает и искрится под лучами яркого солнца и приветливо шелестит своими зелеными ветвями! Но когда по небу заходят свинцовые, мрачные тучи, а с ближнего моря подует шторм и загудит по падям и лощинам, по ущельям и колоссальным хребтам, и когда еще недавно спокойная, безмолвная тайга начинает в беспокойстве и сильном смятении стонать и метаться из стороны в сторону, — тогда с разъяренной тайгой ничто не может сравниться! Тогда только, когда тайга разойдется во-всю, человек убеждается в том, что он бессилен и ничтожен пред ней. Дерзкие люди, хищные звери, птицы и белки, — все, кого шторм застигнет в тайге, — все сбиваются тогда в общую кучу, забывая взаимные страхи, ненависть и ненасытную злобу, и с трепетом прислушиваются к грозному рокоту гневного леса.

Зато как хорошо в тайге в летнюю пору, когда по небу ясное солнце плывет и в воздухе ни ветерка. Она кажется тогда такой приветливой, нарядной, уютной, что — попадешь в нее, и расстаться не хочется с ней. Не худо в ней также весной. Весна непродолжительна на нашей дальней окраине: в каких-нибудь две-три недели тайга, оголенная зимней стужей, уже покрывается пышным зеленым нарядом. И когда в период обновления и возрождения леса случается заглянуть в него мимоходом, то видишь, в буквальном смысле этого слова, как на глазах трава вырастает, как раскрываются почки, расцветают цветы[113], и вдыхаешь в себя в ту пору живительный аромат возвращающейся к жизни тайги.

По мере углубления в тайгу, нам все чаще и чаще встречаются по дороге охотники, — крестьяне из ближних хуторов и заимок. Дело близится к осени, когда работы по хозяйству заканчиваются, зверь в тайге прибывает, и ни один из обывателей, владеющий ружьем, не может усидеть дома. Для многих охота является, притом же не простой забавой, а промыслом, служащим значительным подспорьем в хозяйстве.

Теперь, впрочем, охотников сравнительно мало. Но позже, к зиме, особенно с выпадением первого снега, деревни заметно пустеют и всяк — взрослый и малый — идет «по пороше» выслеживать зверя.

В тайге тогда людно, особенно в ноябре, во время хода дикой козы.

В это время она идет массами, большими стадами, в тысячи голов каждое, передвигаясь на зимние квартиры, на новые места. Охотники располагаются тогда на пути следования коз и убивают их сотнями. В последнюю зиму моего пребывания в крае в станице Атамановской казаки «по первому снегу», во время хода козы, убили в течении недели 900 штук! Тогда же в Платоно-Александровской станице, «по первому же снегу», убили до 300 штук изюбрей и диких кабанов. В то же самое время жители с. Шкотова в верховьях реки Цэмухе убили до двухсот оленей и кабанов. Мясо убитых животных продается обыкновенно скупщикам-манзам тушами по 2 р. за пуд и доставляется ими по санной дороге во Владивосток.

Во время последней охоты двум из охотников случилось, между прочим, встретиться с самым страшным обитателем уссурийской тайги — барсом. Один из них, увидев хищника, дал несколько выстрелов по нем и ранил его, но не смертельно. Барс, как рассказывают, бросился на охотника; тот принял его прикладом, и завязалась смертельная борьба. Охотник обломал весь приклад, но барс успел-таки сильно изранить ему руку. В конце концов барс оказался побежденным.

Местами тайга редеет, и кое-где в долинах виднеются фанзы китайцев, — чем дальше, тем больше их. Когда мы, миновав Кангоузу, прибыли часов около пяти дня в деревню Петровку, основанную всего тринадцать лет назад (в 1884 году), то нашли здесь около полусотни манз. Оказалось, что все они. на таких или иных условиях, арендуют землю у крестьян.

Пренебрежение к земле со стороны переселенцев, проживших в крае уже девять лет, не могло не поразить меня. Между тем, ни