Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Часа три спустя я приближался к станции. Стоял чудный августовский вечер. По необозримому синему небу медленно и плавно катилась луна. В небе мерцали звезды.

XVIII. У старожилов

К утру я уже был недалеко от Шкотова. На близость людского поселения указывал один верный признак, который никогда не обманывал меня во время моих странствований по Уссурийскому краю именно: странная метаморфоза, которая совершается с тайгой.

Едешь все время хребтами, заросшими глухим, могучим и непроницаемым лесом. Деревья так густы, так плотно сплетаются друг с другом, что неширокая дорога, по которой пробираешься вперед, кажется проложенной между двумя компактными зелеными стенами и напоминает своеобразный, бесконечный, шелестящий тоннель. — И вдруг тайга начинает так странно и быстро редеть. Чем дальше, — тем больше. Не проходит четверти часа езды, как приходится уже ехать местами, про которые местные жители говорят: «от древа до древа — не слыхать тигрового рева». Там и сям торчат одинокие ели и сосны, отделяемые друг от друга большими пространствами, усеянными, вместо мощных титанов тайги, лишь их почерневшими, частью обуглившимися, частью полусгнившими пнями.

И если путнику приходится вдруг натыкаться в тайге на такие печальные картины истребления леса, то он может быть уверен в том, что в двух-трех верстах протекает река, и на ней живет «царь природы». По этим следам разрушения, по этим обожженным и вырубленным таежным пространствам безошибочно можно угадать его соседство: в нашем юном и исполненном блестящих надежд крае, в котором до самого недавнего времени понятие «лесного хозяйства» отождествлялось с понятием «истребление леса», следы разрушения сопровождают и отмечают каждый шаг человека.

Еще недавно весь этот край был покрыт, как броней, необъятной, безбрежной, густой и непроходимой чащей могучей тайги, а теперь здесь уже существуют обширные пространства, официально отнесенные к районам, где «леса оказывается уже недостаточно для полного обеспечения местного населения»...

Огонь и топор, русский поселенец и манза, охотник и земледелец одинаково быстро и безрассудно истребляют превосходные строевые и корабельные леса вблизи людских поселений и особенно у побережья южной части Уссурийского края, представляющего собой ныне непривлекательный вид. И только подальше от берега моря и человеческого жилья тайга сохранилась еще во всей своей мощи й неприкосновенности и тянется в глубь страны на тысячи верст такой же непроницаемой, глухой стеной, как и прежде до появления здесь человека.

Впрочем, в последние годы установлен строгий надзор за самовольными истребителями леса, заводится, мало-помалу, правильное лесное хозяйство и теперь с каждым годом приходится сравнительно меньше наталкиваться на печальные виды в тайге.

Бороться с истребителями леса почти не представляется возможным лесному надзору, лишенному физической возможности уследить за тем, что происходит внутри тайги. Да и где уследить в ней за вольным охотником, пускающим пал, чтобы выгнать кабана или за бродячим манзой-промышленником, вырубающим столетний дуб для того, чтобы со временем добыть на нем гриб.

Особенно трудно бороться с последними, так как для своих хищнических операций, т. е. добычи столь ценимых в Китае древесных грибов они углубляются обыкновенно в такие места, где отыскать их — вне физических сил человека.

Дело в том, что в соседнем Китае одним из любимых предметов питания и продовольствия являются слизистые наросты или грибы, вырастающие на гниющих дубах. Спрос на них так велик и на туземных рынках сбыт их так хорош, что они продаются в Китае по 30 коп. за фунт.

Столь высокие цены вызвали к жизни целый класс особых промышленников, которые, пользуясь трудностью надзора за лесом, забираются в тайгу и здесь занимаются искусственным разведением грибов, вырубая для этой цели дубовые рощи целиком. В последнее время, с усилением надзора за лесными пространствами, хищническое истребление дуба начинает, по слухам, принимать меньшие размеры, хотя, по-видимому, этот промысел еще нельзя считать окончательно прекратившимся. Следы этих своеобразных плантаций можно и теперь еще видеть по встречающимся в тайге срубленным стволам широковетвистых дубов и гнилым пням, покрывающим землю.

У самого Шкотова нет уже и признака леса и нам приходятся пробираться по болоту, почти слившемуся, с маленьким озером, приютившим на своей гладкой поверхности и в поросших камышом берегах стаи уток, гусей, чаек и лебедей.

Дальше мы едем то мимо поросших хлебом полей, то среди сотканного самой природой ковра тучной, высокой травы, расшитого пышными букетами полевых цветов, между которыми ярко-зеленые широкие листья серебристого ландыша спорят с красными, желтыми и белыми лилиями, рододендрон перемешался с пионами, стройный и нежный дикорастущий гелиотроп — с синими васильками.

Еще полчаса езды огородами, — наконец, вот и Шкотово, одно из самым старых поселений Уссурийского края (поселение это существует с 1865 г.), являющееся, вместе с тем, первым культурным пунктом на северо-востоке от Владивостока, — одним из тех немногих этапов, которые встречает на своем пути турист, пробирающийся отсюда к берегам Татарского пролива сухим путем. Дальше во всем Сучанском округе путнику встретятся только семь — восемь деревень[109], и затем вплоть до зал. св. Ольги, где сосредоточено четыре-пять деревушек, нет ни одного поселения на всем северо-востоке, т. е. на значительнейшей части территории края.

Шкотово не производит благоприятного впечатления на посетителя. Живут, как и раньше (т. е. лет 25-30 назад) — бедно; не видно здесь признаков зажиточности. Первоначально здесь поселены были крестьяне, пришедшие с низовьев Амура, бессрочно отпускные солдаты, матросы и даже ссыльнопоселенцы и бедность их приписывали именно этой пестроте основного ядра поселения, мало пригодной для колонизаторской деятельности. С тех пор прошло, однако, двадцать пять лет, — время, достаточное для того, чтобы освоиться с своей новой родиной, а между тем больших успехов, в смысле упрочения своего благосостояния, шкотовцы не сделали за это время, и самая деревня совсем не носит характера благоустроенного села.

Главнейшей причиной, как оказалось при ближайших расспросах, является здесь, как и во многих других поселениях, разбросанных по Южно-Уссурийскому краю, крайняя неуверенность колонистов в прочности своего местопребывания.

Значительное большинство обывателей Шкотова — какие-то вечные странники. Жили они когда-то в Вятской губернии. Недород, малоземелье заставили их потянуться на новые места, в Минусинские степи.

— Пошли мы, — говорят они, — в «Минусу», а попали на Амур (нижнее течение его). — Здесь они вскоре испытали сильное наводнение, которое затопило их село и смыло с полей весь хлеб.

— Потянулись мы, — рассказывают они, — в