Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

лошадей. Предстояло сидеть здесь, Бог знает, сколько времени... К счастью, станционный писарь сообщил мне, что невдалеке в чаще тайги живет одинокий манза-«пантач»[100], и я, не теряя времени, отправился разыскивать этого манзу, — одного из тех многочисленных аборигенов тайги, о которых мне раньше пришлось столько слышать.

Несмотря на подробные указания писаря и данного им мне для руководства гида (тщедушного китайца лет 40), разыскать его было нелегко. Нам приходилось то и дело пробираться по безымянным ручьям и речонкам, взбираться на поросшие лесом склоны гор и хребтов, спускаться на дно лощин, оврагов и ущелий. То перед нами вставал гигантский хребет, то поднимался целый хаос гор, покрытых глухим, непроницаемым лесом.

В глубине маленькой котловины, приютившейся у подножья одного из хребтов, нашли, наконец, одинокую фанзу пантача, кокетливо выглядывавшую на окраине таежной лужайки из-за развесистых кедров.

Фанза, когда я рассмотрел ее ближе, была сама по себе неприглядна. Сколоченная наскоро, еле обмазанная глиной, почерневшая, покосившаяся от непогоды и времени она не могла вызвать в зрителе восхищения, но в этой зеленой оправе, точно в рамке из листьев и зелени, она казалась жилищем сказочной феи.

Я откинул полог из циновки и вошел в фанзу.

Внутренний вид её вполне соответствовал её внешности: грязь и нечистота, на полу какая-то слизь, вероятно от сырости. Мебели в фанзе и признака нет. Во всю длину её тянутся нары, заканчивающиеся грубо сложенной из неотесанных камней трубой. Обильные щели неуклюже, неопрятно залеплены жидкой землей, вместо глины.

Хозяин фанзы не на шутку встревожился, когда увидел меня у себя. Мало-помалу, мне удалось успокоить его опасения, и я настолько успел в этом, что он даже изобразил оттенок радушия на своем загрубелом, изборожденном глубокими морщинами желтом лице.

Это был, как я узнал от него, манза Кинь-Кою-Сан, бродячий зверолов-охотник, «пантач», каких немало рассеяно в уединенных фанзах, хоронящихся по всему обширному пространству уссурийской тайги, где эти люди — звероловы, охотники, искатели женьшеня — являются единственными представителями человеческой расы.

Когда поселился здесь Кинь-Кою-Сан, он, пожалуй, и сам не мог бы сказать: в дремучей тайге незаметно проходят часы и недели, месяцы и целые годы. Когда-то он жил в соседней Маньчжурии. Затем, как и многие другие, что скрываются местами в тайге, он оттуда бежал и скрылся в наш край. Он живет здесь, по-видимому, давно одинокий, забытый, отрезанный почти от всего внешнего мира, с которым од лишь изредка сносится чрез посредство знакомого ему в городе манзы, которому он сбывает добытые панты и женьшень.

История всех этих людей, уединенно живущих в тайге — почти одинакова. Каждый из них — изгой своей неприветливой родины, возвращение которого туда сопряжено с риском быть посаженным на кол или потерять голову за городскими воротами. Каждый из них — это, строго говоря, беглый преступник, дезертировавший сюда из соседней Маньчжурии спасать свою шкуру и голову: китайское население тайги состоит в значительной части из такого рода людей. Каждый из них — изгнанник, оторванный навсегда от семьи и отчизны. За многими из них на родине числятся такие преступления, при одном упоминании о которых у мирного обывателя сжимается сердце. Справедливость требует, однако, сказать, что нередко эти преступления бывают лишь мнимыми, оправдаться от которых, тем не менее, при царящем в соседней Китайской империи произволе — совершенно немыслимо.

Судьба тех и других одинаково печальна в Китае: виселица и кол одинаково грозят им на родине. Единственный способ спасти свою жизнь — это бегство в соседний с Маньчжурией край, где они, понятно, как и на родине, находятся уже вне закона. Лишенные всякой надежды возвратиться в родные края, вынужденные постоянно скрываться от преследования китайских и русских властей, преследуемые, словно дикие звери, — многие из них превращаются в разбойников, — в этих страшных хун-хузов, которые держат в паническом страхе все туземное население нашей дальней окраины.

Но есть между ними и кроткие характеры, неспособные, кажется, мухи убить. Судьба этих последних печальна даже в изгнании. Даже в дремучей тайге они умудряются сделаться кабальными людьми своих более ловких, смышленых и предприимчивых соплеменников. Не будучи в силах приняться за опасное, подверженное зачастую огромному риску и требующее немало отваги и мужества ремесло хун-хуза, они превращаются здесь в бродячих звероловов-охотников.

Обыкновенно случается так, что какой-нибудь богатый китаец, узнав о том, что в тайге водворяется фанзой беглый манза, разыскивает его, снабжает средствами к жизни под условием, чтобы вся добыча бродяги была доставляема исключительно ему; и постепенно он так закабаляет несчастного, что тот даже в этой необъятной тайге чувствует себя тесно от забот благодетеля. Таких несчастливцев немало хоронится в непроходимой тайге, — от маньчжурской границы и вплоть до пролива Геннадия Невельского (Татарского).

Их можно тотчас же узнать по их забитому, робкому виду, (это в тайге-то, где им часто приходится с глазу на глаз оспаривать добычу у тигра, медведя и барса!), кроткому взгляду и нищенски бедной одежде.

Уже при поверхностном взгляде на Кинь-Кою-Сана, я не затруднился отнести его именно к этому разряду изгнанников.

Забитый, тщедушный и робкий, как мало вызывал он во мне представление о смелом, отважном охотнике дремучей тайги.

Внешность его была так симпатична, его глаза светились такой кротостью и добротой и губы складывались в такую печальную улыбку, что у меня при всем недоверии к этому одинокому обитателю леса не могло не возникнуть чувства сострадания к нему. Как попал сюда этот несчастный? Что он сделал на родине? Какое преступление лежит на его сердце и совести?

Кинь-Кою-Сан охотно удовлетворил мое любопытство. Искренность его тона, открытый взгляд его кротких, слезящихся глаз, грустная улыбка, не сходившая с его лица, не оставляли во мне сомненья, что он говорит правду.

Он играл когда-то (когда? — он не помнит: в дремучей тайге день сливается с ночью) немаловажную роль в соседней Маньчжурии. Он был богат, влиятелен, пользовался всеобщим почетом. Хорошо жилось Кинь-Кою-Сану на родине: дом — полная чаша денег тоже немало припрятано на черные дни; опиума — вдоволь, с мандаринами — в дружбе. И вот словно затмение нашло на него. Полюбилась ему жена его соседа по фанзе. Редко случаются такие вещи в Маньчжурии, но все же бывают и там. К несчастью, это была жена богатого китайца, приходившегося к тому же сродни самому фудутуну (губернатору)... Ну, что тут рассказывать дальше...

В Маньчжурии в подобных случаях расправа короткая, особенно там, где затронута честь самого фудутуна... Несчастную женщину зашили в мешок и спустили на дно ближайшей реки, а Кинь-Кою-Сана