Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

двух — трех десятков «пантачей» в звероловные ямы, так называемые «лудевы», во многом напоминающие южноафриканские «гопо», посредством которых ловят жирафов. Промышленники перегораживают в тайге изгородью большое пространство, верст на 8-10, и на всем этом протяжении устраивают (на расстоянии ¼–½ версты одна от другой) глубокие ямы, выложенные бревенчатым срубом. Это колоссальное сооружение стоит, конечно, очень и очень недешево, но зато, когда спустя день-два промышленники подходят к лудевам, — их восхищенному взору представляются ямы, наполненные зверьми.

Этот хищнический способ охоты не дозволен законом, но преследование его не ведет ни к чему, так как в тайге слишком трудно найти такие лудевы, тайное население её слишком велико, сообщения никакого со всеми культурными поселениями они не имеют, и здесь случается даже иногда так, что не только лудевы, но даже целые поселения манз и сотни десятин, обрабатываемых ими из года в год, долгие годы ускользают от внимания властей, хотя последние и весьма нередко предпринимают походы вглубь тайги для разыскания нелегальных манз. укрывающихся в ней.

Замечу, кстати, что благодаря всему этому появление небольшого полицейского отряда в глубине тайги, в стороне от населенных мест и почтового тракта, каждый раз имеет характер вторжения неприятелей в военное время и даже сопровождается всеми аксессуарами настоящей войны: разрушением, пожарами и даже пленом. Во время такого шествия уничтожают на прибрежьях тайги шхуны и лодки, занимающиеся в уединенных заливах и бухтах контрабандной добычей трепангов, морской капусты и рыбы, сжигаются сулевые[104] заводы, звероловные и земледельческие тайные фанзы, срываются до основания лудевы и изгороди, берутся в плен беспаспортные манзы.

И если случайному охотнику приходится в уединенной тайге набрести на следы таких разрушений, то он может быть вполне уверен, что там недавно прошел полицейский отряд. Путь его по дремучей тайге всегда сопровождается разрушением. И, тем не менее, не смотря на строгие, крутые и чисто военные меры, борьба с тайными поселениями манз почти безуспешна: слишком обширна и недоступна тайга.

Нужно самому видеть, рассказывает один очевидец, из любознательности сопровождавший отряд полицейского пристава, совершавшего облаву в тайге по пути из Св. Ольги до Тазушева, — нужно самому видеть, — говорит он, — чтобы поверить, «какую панику производит на манз появление пристава: во всем, всегда многолюдном Тазушеве, растянутом по реке Тазушевой верст на сорок, я видел теперь не более 50-60 манз. Остальные все разбежались, кто куда мог и успел, — даже скот поугоняли. Не знаю, — продолжает он, — всегда ли приезд пристава производит такое впечатление на манз или это было вызвано, в данном случае, внушительным видом сопровождавшего его военного отряда из 12-ти человек».

Дальше рассказ очевидца носит уже вовсе характер реляции о победоносном походе по стране неприятелей: «произвели погром (в виде истребления лодок) в бухте Владимира... увидели фанзы и внезапно нагрянули: все находившиеся в них манзы повыскакивали из окон и удрали в тайгу; набрели на лудевы... срыли до основания... Сожгли звероловную фанзу... подожгли сулевой завод... уничтожили поле, засеянное маком...[105], взяли одного в плен, но он впрочем ночью удрал, угнав вместе с собой лучших лошадей из отряда»...

Возвращаюсь, однако же, к Кинь-Кою-Сану.

Само собой разумеется, устройство лудев и звероловных ям, обеспечивающих хорошую добычу, было не по силам одинокому охотнику, которому приходилось промышлять плохоньким ружьем. Поэтому-то и добыча его была всегда крайне скудна, не говоря уже о том, что охота по оленям, сама по себе, для одинокого зверолова сопряжена с огромными трудностями, большим риском и многими опасностями.

Изюбрь — животное чрезвычайно пугливое и держится всегда вдали от людских поселений, в глубине непроходимой тайги, населенной тиграми, медведями, дикими кабанами, а иногда и кровожадными барсами. При таких условиях охота на них является делом мало привлекательным, и только беглый манза может жить здесь под постоянным страхом встречи с полосатым хищником ламазой (тигром), следующим обыкновенно по пятам за стадом изюбрей. Неудивительно, поэтому, что на такого рода промысел, могущий привлечь лишь людей, одаренных исключительной страстью к охоте и сильным ощущениям, — идут эти люди, которым, как говорится, терять уже нечего.

При всем том, благодаря своему нелегальному положению в крае и полной зависимости от перекупщика-«благодетеля», промышленник получает лишь ничтожные крохи за свой нелегкий и опасный промысел да и те редко выдаются ему наличными деньгами; большей частью, расплата производится натурой — предметами потребления и вооружения, поставляемыми охотникам по непомерно возвышенным ценам. Благодаря этому, добыча пантов дает, в конце концов, бродячему охотнику так же мало, как и добыча морской капусты китайским кули, несмотря на то, что промысел этот, в общем, очень выгоден, особенно если удается добыть панты лани или пятнистого оленя (cervus axis), ценящиеся особенно дорого, так как им приписывается большая целебная сила в болезнях[106].

Удачная охота не всегда, однако же, достается на долю Кинь-Кою-Сана. Очень часто ему приходится забираться в глубину тайги, за много верст от фанзы и еще чаще — оспаривать добычу чуть не у самого тигра. Все же этот промысел, как ни опасен он, — говорил мне бродячий охотник, — не сопровождается такими лишениями и опасностями, с какими сопряжена добыча женьшеня (этого «человека-корня», «стосила», как характерно назвали его местные обыватели), которой он одно время занимался в тайге.

Дело в том, что этот драгоценный, янтарного цвета, корень, которому китайская медицина приписывает способность восстановлять потерянные силы, ободрять стариков и возвращать крепость тела, утерянную в наслаждениях известного рода, — растет обыкновенно в самых диких и неприступных ущельях, гнездилищах тигров и барсов. Поплатиться жизнью при этом промысле — обыкновенное дело. И, тем не менее, сотни и тысячи манз с опасностью жизни ежегодно, с наступлением лета, пробираются в самые глухие и опасные дебри тайги в поисках за этим растением, ценность которого доходит до 100. 200, 300 и более рублей за корешок!

В ряду предметов, вывозимых китайцами из Уссурийского края в соседний Китай, этот корень занимает далеко не последнее место.

Женьшень и панты и были, собственно говоря, теми могучими двигателями, теми соблазнами, которые с давних пор, еще до присоединения края к России, привлекали сюда не одного искателя приключений, не одну буйную голову из соседней недвижной империи. Женьшень был главной приманкой для соседних китайцев, он был давним путеводителем этих людей по дебрям уссурийской тайги.

Десятки тысяч манз одиноко, по целым месяцам, бродили по тайге в поисках за этим ценным растением, пользующимся славой самого дорогого из произведений земли, за исключением алмазов и драгоценных камней.

Слава этого растения так велика,