Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Хоть китайцы и философски относятся к смерти и даже считают ее переходом к лучшей жизни, однако содрогнулся Кинь-Кою-Сан, когда услышал о решении Гиринского цзянь-цзюня (генерал-губернатора). В Китае не редкость такие приговоры, и Кинь-Кою-Сан нагляделся вдоволь на эти казни. Он вспомнил о тех несчастных, которых немало видел на своем веку сидящими на колах, он представил себе их искаженные ужасом и нечеловеческими муками лица, налитые слезами и кровью глаза, почти вылезавшие из орбит, — и ему стало так страшно и жутко, что у него «вся коса стала дыбом».

Он задумал бежать, ценой каких бы то ни было жертв, из неволи.

К счастью, в Китае, где так легко погибнуть по мановению руки последнего писца в канцелярии фудутуна, — так же легко подкупить самого генерал-губернатора. С помощью большой горсти китайских ланов, которые ему каким-то чудом удалось сохранить при себе, он осуществил свою заветную мечту.

Оставаться в пределах Китая было, понятно, немыслимо. Каждый час пребывания здесь грозил ему мучительной смертью, и он бежал к русской границе, в дебри первобытной тайги, как бы самой природой созданные для того, чтобы укрывать в своих пределах несчастных изгнанников.

Долго блуждал он по тайге, одинокий, беспомощный, голодный. Наконец ему удалось набрести на логовище хун-хузов в дремучем лесу.

Хун-хузы дали ему кой-какую одежонку, старенькое ружье, два-три добрых совета и отпустили его от себя.

По их указанию он и пришел сюда, где устроил свою звероловную фанзу. Лес здесь большой и дремучий, зверья и дичи — хоть отбавляй: одна беда — некуда добычи сбывать. В ближайшие поселения показываться он по неопытности опасался. Он еще не знал тогда, что среди всех манз, обитающих по долинам рек, там и сям пересекающих тайгу, — очень мало легальных манз: все это — либо такие же беглые, как и сам он, либо беспаспортные манзы, не признающие русских властей, хотя они и живут здесь не один уже год и не одну сотню десятин леса выжгли и засеяли чумидзой, не с одной тысячи деревьев собрали грибы и предоставили их на волю гниения. Он еще не знал тогда, что тайга велика и обширна. От моря до моря стелется она, на тысячи «ли» простирается она по всему тому месту, где когда-то процветало славное царство Бохай. Заглушила она города, порастила дороги, скрыла плодоносную землю от живительных лучей уссурийского солнца, простерла гигантские «Теплые Горы» (Сихотэ-Алинь) до самого неба, и не было еще человека — ни манзы, ни русского, — кто бы знал ее хорошо, эту дремучую, беспредельную тайгу! Тысячи тысяч людей способна она скрывать в своих падях и плодоносных долинах[101]! Тысячи поселений могли бы тайно от всех приютить на своих берегах её бесчисленные, безымянные хрустальные реки!..

Но Кинь-Кою-Сан тогда еще не знал всего этого. Не знал он тогда, что нескоро еще пойдут люди с топорами и заступами рубить и корчевать эти вековые леса, трепать окружающие их привольные степи и что не скоро еще нарушит безмолвие могильной тайги человеческий голос, не скоро исчезнут хищные звери и навеки оставят свои таежные логовища бродячие манзы. Мало-ль их там притаилось в долинах, падях и ущельях тайги! Их никто не считал, ни один глаз европейца не проникал к ним в уединенные фанзы, одиноко раскинутые по необъятной тайге.

Обо всем этом узнал Кинь-Кою-Сан только потом, когда на охоте он начал встречать одного-другого бродячего зверолова-охотника.

Чрез них он и свел скоро знакомство с одним из тех «благодетелей» — китайских купцов, которые держат его теперь в таких крепких тисках, в такой кабале угрозой доноса властям, что ему уже не избавиться от них до последнего дня, когда его поглотит Нирвана.

— Ушел бы отсюда! — нерешительно посоветовал я.

— Куда? — оказалось, уйти ему невозможно. Велика, необъятна тайга всемогуща она, — но власть человека обширней. Не скроешься от него. Ведь, Кинь-Кою-Сан вне закона. И куда-б ни пошел он, везде найдется другой, который придавит его своей всемогущей дланью.

Промышляет здесь Кинь-Кою-Сан, главным образом, добычей пантов, т. е. скальпов изюбрей[102]. Панты — это рога оленя, еще налитые свежей кровью и не успевшие еще превратиться в компактную роговую массу. Для того, чтобы они удовлетворяли этому условию, необходимо убить изюбря непременно весной, когда старые рога отпадают и новые еще богаты кровеносными сосудами. По убеждению китайцев, панты, приготовленные надлежащим образом, являются радикальным средством при грудных и легочных болезнях[103]. Вера в целебную силу пантов так велика, что китайцы платят за них баснословные цены: хороший скальп изюбря стоит иногда до 200 р. сер.!

Эта высокая и соблазнительная плата вызвала к жизни существование многочисленного класса охотников, промышляющих исключительно добычей пантов. Манза и русский одинаково усердно преследуют несчастных изюбрей, с той лишь разницей, что манза скитается по великой уссурийской тайге, забредая порой туда, куда еще от сотворения мира не ступала нога человека, а русский охотник облепил ближайшие к Владивостоку острова (преимущественно оо. Аскольд, Рикорд, Путятин) и дальше опушки тайги заглянуть не решается.

Усердная охота на этого зверя немало содействовала исчезновению его из окрестностей обитаемых мест, и теперь там, особенно на близ Владивостока лежащих небольших островках добыть скальп изюбря — дело нелегкое. С целью противодействовать хищническому истреблению зверя в окрестных лесах, некогда кишевших оленями, ныне приходится уже прибегать к искусственному разведению «пантачей». Существующее во Владивостоке «Общество любителей охоты», которому предоставлено морским ведомством исключительное право охоты на подведомственных ему островах в заливе Амурском, Уссурийском и заливе Петра Великого, обставило даже дело охоты на изюбрей особыми и, пожалуй, для вольного охотника обременительными условиями (установлены особые периоды охоты, штрафы за убийство маток и проч.)и даже тратит немало денег на содержание оленей зимой.

Дело в том, что в суровые зимы, сопровождающиеся обильными снегами, оттепелью и морозами, превращающими снег в непроницаемый для слабых копыт изюбрей ледяной покров, — в тайге и на островах тысячами гибнут олени, лишенные возможности добыть себе пищу. В предупреждение этого, на островах, находящихся в районе исключительной охоты «любителей», еще с осени там и сям заготовляются для пропитания их стога сена. Все это, конечно, отнимает много соблазнительного у самой охоты: немногочисленные звери так привыкают, в конце концов, к людям, что охота за ними превращается, собственно говоря, в бойню; но кому же охота углубляться в дебри тайги!

В глубине тайги охота иная; здесь удается ловким промышленникам добывать иногда в один прием до