Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

лет назад вылилось в окончательную формулу, провозглашенную на втором Хабаровском съезде и гласившую безапелляционно, что «манзы безусловно вредны для нас (т. е. русских) во всех отношениях, как элемент, враждебный политически и экономически».

Хабаровское купечество, промышляющее между уссурийскими инородцами (гиляками, орочонами, гольдами) водкой и встречающее на этом пути конкуренцию со стороны китайцев, извлекшее и извлекающее немало выгод от существующих ныне воззрений на манз, — немало содействовало своими рассуждениями и показаниями на съезде провозглашению упомянутой формулы.

Возвращаюсь, однако к прерванному рассказу.

Аскольд, сослуживший, в конце концов, плохую службу китайцам, ныне потерял свою прежнюю физиономию и прежнее значение центра золотопромышленности. Золотые прииски, отданные в аренду одному владивостокскому купцу, разрабатываются теперь (при посредстве манз же) плохо и едва покрывают расходы по их эксплуатации.

Это обстоятельство объясняют ныне тем, что в прежнее время манзы успели использовать все россыпи и ко времени их изгнания с острова они успели превратиться в чистый песок со слабой и недостаточной для промышленных целей примесью золота.

В настоящее время Аскольд известен лишь как охотничья дача, на которой пользуется преимущественным правом охоты «охотничье общество», организованное во Владивостоке.

С палубы вид на него очень красив. Он напоминает по форме гигантскую подкову (около двадцати пяти кв. верст), поднимающуюся над морем на высоте нескольких сот футов. Поверхность его испещрена глубокими падями и седловинами вперемежку с величественными, покрытыми матерым лесом, пиками, возвышающимися над уровнем моря на 1200-1500 футов. Отсюда, с этих величественных пиков, открываются путнику чудные виды. Внизу, у подножья твердынь, виднеется сквозь лесные просеки самый остров, покрытый роскошным ковром зеленой растительности; дальше видно изумрудное море (Японское), гладкое и спокойное на горизонте и кипящее белоснежными бурунами у утесистых, обрывистых берегов, круто, точно они срезаны острым ножом, спускающихся к воде. У самого берега на скале, над отвесным обрывом стоит одинокие маяк. Если глядеть через него с вершины хребта, то за лесистыми склонами, обрывающимися к морю отвесными скалами, по ту сторону пролива, виден извилистый остров Путятин, а за ним — поросший глухой тайгой материк, с парящей над ним куполообразной горой Иосифа. Дальше к западу открывается вид на Уссурийский залив, омывающий полуостров Муравьев-Амурский, скрывающий в своей бухте Владивосток, к югу — открывается вид на остров Ракорд и за ним — на остров Русский (Дундас), преграждающий своими батареями доступ с моря во владивостокскую гавань.

Прежде столь людный остров, теперь, однако ж, совершенно пустынен; даже дикие звери-хищники в последние годы убрались с живописного острова Аскольда. Остались там только олени, но и те, благодаря усердной охоте, все более и более исчезают и вырождаются: их насчитывают теперь там не больше двухсот голов.

Мы вышли в пролив «Стрелок». «Новик» несколько замедлил ход, прижался ближе к материку и, не спеша, проходит мимо живописного материкового берега, почти у подножья величественной горы Иосифа, лавируя между одетыми зеленой растительностью островками. Материковый берег, как и берег Аскольда, пустынен и безлюден. Кой-где только покажется одинокая фанза китайца, кокетливо выглядывающая на нас из-за зелени, пробредет манза по таежной тропинке, зашелестит крепкими листьями высокая, в рост человека, кукуруза, разводимая здесь каким-нибудь Робинзоном из соседней Маньчжурии, и вновь — ни человека, ни фанзы, а одна сплошная тайга да лазоревое море, плещущееся у крутых берегов.

Мы проходим здесь до некоторой степени исторические места, которых так мало во всем этом крае, писанная история которого начинается лишь с 1860 года, т. е. со времени фактического занятия его русским военным судном «Манджур».

Действительно, все это безлюдное побережье материка, от бухты Находка вплоть до самого почти Владивостока (именно, до вершины Уссурийского залива, омывающего полуостров Муравьев-Амурский) имеет уже свою историю.

Здесь существовали когда-то, около четверти века назад, поселения финляндских колонистов. От них теперь и следа не осталось. Поселили их здесь в 1868 году, мечтая создать из них пионеров-колонизаторов края, возлагая на них большие надежды. Управлению финляндскими колониями было передано здесь для них 466.000 десятин земли. Первоначально прибыло из Финляндии около 80 человек, часть из которых занялась земледелием, другая же часть — меньшая — китобойным промыслом у здешних же берегов. Управление финляндской колонией, помещавшееся тут же, приобрело даже морское судно «Находка», посредством которого предполагалось завести и поддерживать торговые сношения с Кореей и Китаем.

К сожалению, оказалось, — говоря словами цитированного уже мной источника, — что «дело это было создано на скорую руку и не имело под собой никакой прочной основы: среди колонистов не нашлось ни одного земледельца, ни одного китобоя; были провизоры, фотографы, плотники, был даже один богослов или философ, но никто из них никогда не имел дела с землей и не умел толком посадить даже картофель... Очутившись лицом к лицу с совершенно незнакомым краем, среди девственной природы, под руководством засевшего в Находке чиновничества, люди эти, естественно, оказались в положении щедринских генералов на необитаемом острове.

Спустя два-три года колонисты поодиночке разбрелись по градам и весям Уссурийского края, а еще спустя три года (в 1871 году) управление колониями ликвидировало свои дела, и земли, отведенные для них, отошли обратно в казну.

С выходом «Новика» из пролива и вступлением его в спокойные воды Уссурийского залива, стало немного людней и оживленней: кой-где, в укромной, скрытой крутыми берегами бухточке или небольшом заливчике, — нет-нет, да и покажется тоненькая мачта шаланды (баржи) или шхуны, еле выглядывающая из-за зелени окружающих ее гор и холмов. Особенно отрадного в этом оживлении ландшафта, однако, нет: — это хищнические лодки, промышляющие здесь тайной добычей трепангов и камбалы, пользуясь отсутствием надзора и контроля за побережьем. Впрочем, незадолго до моего приезда в распоряжение администрации Приморской области отдана была парусная шхуна «Сторож» для наблюдения за правильностью производства морских промыслов в наших восточных водах, и, нет сомнения, в скором времени царству контрабанды настанет конец. По слухам, появление «Сторожа» уже успело отразиться на интересах казны, судя по тому, что, как мне известно, уже на другой год после её первого крейсерства (именно, уже в 1894 году) спрос на разрешительные билеты для производства морских промыслов у нашего морского побережья сразу и быстро возрос.

Но, вот, наконец, и остров Русский, за которым скрывается уже вход во Владивостокскую гавань. Его чистые и белые казармы, блестящие жерла орудий на прибрежных батареях внушительно глядят на проходящее мимо судно и вовсе не гармонируют с жизнерадостным видом острова, покрытого хотя и не такой мощной растительностью, какую я видел недавно на пути в Шкотово и дальше к Сучану (туманы препятствуют здесь развитию растительного царства), но