Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

тайги, скрывшей их своей зеленой броней от нескромного взора современного путника. Это таинственное королевство обладало многотысячной армией, оно раскинуло здесь сотни людных городов, окруженных зубчатыми стенами, оно распахало здесь некогда тысячи десятин плодородной земли.

Королевство Бохай вскоре исчезло, и, спустя несколько веков, на поросших уже густым лесом развалинах возникло царство маньчжуров. Вновь застучали топоры по тайге, снова затвердевшую грудь уссурийской земли начали терзать заступ и плуг.

Когда в средние века Чингисхан разметал свои орды по всему Старому Свету, он не оставил в покое маньчжуров, мирно обитавших тогда в пределах Уссурийского края. Полчища владыки монголов вторглись в этот край, разгромили города, предали уничтожению поля и залили кровью всю страну. Немногие маньчжуры уцелели во время этой резни. А кто и уцелел, — тот, как безумный, бежал отсюда, где каждый шаг, каждый камень, каждый листик и дикий цветок, истоптанный беспощадной монгольской пятой, напоминал о пережитом несчастье.

Край опять запустел на многие годы. Города превратились в руины, прогалины и дороги в тайге заглушили кустарники, крепостные стены и камни заросли высокой травой и ползучим шиповником.

Хан Кублай снялся из ставки...

Чингисхан вскоре умер, провожаемый проклятьями маньчжуров-изгнанников, но край уже не возродился опять к новой жизни.

Когда спустя полвека воцарился знаменитый Кублай, — вся эта огромная равнина успела уже превратиться в мощную «воцзи», — «страну дремучих лесов», и сами монголы уже успели забыть о существовании тех городов, которые так недавно оживляли это глухое, безлюдное место. Эта равнина и окружившая ее снова тайга, скрывшая опять своим непроницаемым покровом груды костей и горы пепла от сожженных строений, сделалась любимым местом охоты монголов. «Здесь, — говорили они, — никто не тревожит дикого лебедя и журавля, никто не пугает своим криком оленя, никто не покушается на трусливого зайца: — на пустынных равнинах Суйфуна нет иной жизни, кроме той, которая создана на утеху охотничьего сердца».

Даже черствое сердце хана Кублая не могло устоять перед этими речами его раболепных и льстивых царедворцев. К тому же он уже раньше слышал об этой стране, откуда ему привозили кречетов для его любимой соколиной охоты.

И, вот, в ясный солнечный день ближайшей весны гордый хан снялся из ставки и, окруженный вельможами, двинулся в богатейшем шатре, везомом целым стадом быков, в долину Суйфуна. И здесь, на берегу лазурной реки, быть может, на том самом месте, которое я вижу теперь из раскрытой двери вагона, хан Кублай разбил свой шатер и начал охотиться.

Много лет прошло со времени этой пышной охоты, в которой, но преданию, участвовало до десяти тысяч человек ханской свиты.

Истоптанная охотниками трава и цветы вновь покрыли уссурийскую почву и расцвели пышным ковром, вырубленные леса вновь заросли, лес стал еще глуше и гуще.

И вот, теперь, спустя почти четыреста лет, в столько видевшей и столько перемен испытавшей Суйфунской долине, снова появился человек, на этот раз уже не из соседней Монголии и Маньчжурии, а из далекой Европы. На тех самых местах, где когда-то раскинулась жизнь, она теперь вновь расцветает, но там, где теперь вырубается мощная тайга, она уже не воскреснет опять: полуобгорелые, полусгнившие пни вырубленных и выжженных деревьев тайги уже не возродятся к своей прежней вольной жизни. И там, где теперь прошел плуг человека, никогда не возродятся уж вновь, как прежде из пепла, великаны тайги.

Самое воспоминание о мощной, непроницаемой «воцзи», веселившей некогда взоры Кублая, мало-помалу здесь, в Суйфунской долине, отходит в область преданий. Эта долина является теперь одним из главных центров, куда толпой стремятся переселенцы из Европейской России. С каждым годом в разных концах её все чаще и чаще слышится русская речь, в влажном воздухе её все чаще и чаще расстилаются тяжелые клубы дыма из труб новоселов, все гуще и гуще на ней появляется человеческое жилье. Рев тигра, этого еще недавно владыки уссурийских лесов, раздается все реже и реже, свистки паровоза становятся все слышней и слышней.

Прежняя «воцзи» умирает в агонии. На смену ей явилась с далекого северо-запада новая жизнь, которая с неудержимой силой гонит и раздвигает тайгу. Города и селения, возросшие ныне из пепла, не исчезнут так бесследно, как прежде... Времена изменились...

Это была последняя мысль, с которой я заснул в эту ночь по приезде в Никольское.

XXII. В долине Суйфуна

Находящееся в центре «страны диких и дремучих лесов» селение Никольское, куда поздно вечером привез меня рабочий поезд Уссурийской железной дороги, не оставляет в современном путнике никакого сомнения в том, что царство могущественной «воцзи» ныне уже безвозвратно кануло в Лету.

Возникшее на развалинах старинной китайской крепости, о существовании которой напоминают ныне лишь сохранившиеся здесь кое-где небольшие рвы и валы, это селение является вполне сформировавшимся населенным пунктом в крае, еще малолюдном и почти незаселенном. После Владивостока — это, действительно, один из главных стратегических, коммерческих и торговых пунктов страны, чему сильно благоприятствует его географическое положение: оно находится в 100 верстах к северу от столицы Южно-Уссурийского края, в средине плодородной долины, на главном тракте, соединяющем далекую окраину с Европейской Россией.

В Никольском сосредоточены главные военные силы, здесь же находится резиденция командующего всеми войсками, расположенными в крае, сосредоточены главные депо и мастерские уссурийской железной дороги, здания которых вытянулись в ровную и внушительную линию двух и трехэтажных зданий близ вокзала; здесь же находится главная паровая мельница, перемалывающая для нужд казенных ведомств за десятки и сотни верст свозимый сюда местными хлеборобами хлеб; здесь есть даже церковь (во Владивостоке имеется всего один собор); отсюда же, главным образом и начинается та узкая полоса плодородной и доступной для возделывания земли, которая вплоть до озера Ханко (300 верст к северу) частью уже заселена, частью же только еще заселяется. Читателю ясно отсюда, какую значительную роль в крае играет это село, — одно из самых многолюдных после Владивостока.

На вид это обширное село, о переименовании которого в город давно уже поговаривают, не особенно казисто. Оно раскинуто при впадении небольшой речонки Супутинки в бурный Суйфун, на обширной равнине, некогда сплошь покрытой первобытной тайгой, а ныне совсем оголенной от леса усердными колонизаторами. Только кой-где на горизонте приходится встречать одинокие, чахлые деревца, покрытые скудной зеленью. В самом селе вы также почти напрасно искали бы растительности: на улицах — ни деревца, и только в немногих дворах сохранились небольшие сады и чаще всего — скудные палисадники.

Улицы села довольно широки,