Путешествие и приключения капитана Гаттераса. Найденыш с погибшей «Цинтии» - Андре Лори

еще и часа не прошло, как я поужинал вместе с моим другом Маляриусом. Я, конечно, не пришел бы так рано, если бы предполагал, что застану вас за столом. Прошу вас, доставьте мне удовольствие: не обращайте на меня внимания и продолжайте ужин.

– Тогда выпейте с нами хоть чашечку чая со сноргасом, – упрашивала добрая женщина.

– На чашку чая согласен, но только с условием, что вы раньше поужинаете, – ответил доктор, удобно расположившись в большом кресле.

Ванда бесшумно поставила чайник на огонь и незаметно, подобно эльфу, проскользнула в соседнюю комнату, а все остальные, поняв с присущей им деликатностью, что дальнейшие упрашивания только стесняли бы доктора, снова принялись за еду.

Через несколько минут доктор уже совсем освоился. Помешивая угли в очаге, куда матушка Катрина успела подбросить сухого топлива, и грея ноги у огня, он вспоминал прошлое, старых знакомых, многие из которых уже умерли, говорил об изменениях, происшедших и в стране, и в самом Бергене.

Он чувствовал себя совсем как дома, и, что удивительно, ему даже удалось вернуть маастеру Герсебому его обычное спокойствие.

В комнату вошла Ванда с деревянным подносом, уставленным блюдечками, и так мило протянула его доктору, что он никак не мог отказаться.

Это были знаменитые норвежские сноргас – тонкие кусочки копченой оленины, селедки, посыпанной красным перцем, ломтики черного хлеба, острого сыра и другие пряности, которые едят в любое время для возбуждения аппетита.

Сноргас так хорошо отвечал своему назначению, что доктор, который попробовал это кушанье сначала только из вежливости, теперь уже был в состоянии оказать честь хозяйке дома, отведав варенья из шелковицы, которым славилась матушка Катрина, а для утоления жажды ему понадобилось не менее семи-восьми чашек чая без сахара.

Маастер Герсебом поставил на стол глиняный кувшин с превосходным скидем – голландской водкой, которая досталась ему от одного покупателя-голландца. Затем, когда ужин был окончен, доктор принял из рук хозяина огромную трубку, набил ее табаком и закурил, ко всеобщему удовольствию.

Нечего говорить, что лед был сломан, и доктору стало казаться, что он давно уже находится в этом доме как член семьи.

Оживленная беседа, шутки и смех были прерваны десятью ударами старых стенных часов в футляре из полированного дерева.

– Уже поздно, дорогие друзья, – сказал доктор. – Если детям пора отправляться спать, то мы сможем поговорить с вами о серьезных делах.

По знаку Катрины Отто, Эрик и Ванда пожелали всем спокойной ночи и немедленно удалились.

– Вы, наверное, удивлены моему вторжению, – продолжал доктор после минутного молчания, устремив проницательный взгляд на маастера Герсебома.

– Мы всегда рады гостю, – серьезно ответил рыбак.

– О, я знаю, Нороэ всегда славился гостеприимством!.. И все же вы, наверное, подумали, что я неспроста пришел к вам, покинув в этот вечер моего старого друга Маляриуса. Бьюсь об заклад, что матушка Герсебом даже кое-что подозревает на этот счет.

– Мы узнаем об этом, когда вы нам сами расскажете, – дипломатично заметила славная женщина.

– Итак, – вздохнул доктор, – если вы не хотите помочь, то мне самому придется приступить к делу. Ваш сын Эрик незаурядный ребенок, маастер Герсебом.

– Я на него не жалуюсь, – ответил рыбак.

– Для своего возраста он очень умен и образован, – продолжал доктор. – Я проверял сегодня в школе его знания и был поражен его необычными способностями к наукам и умению мыслить. Я был также удивлен, узнав его имя, так как он на вас совсем не похож и сильно отличается от местных детей.

Рыбак и его жена слушали молча и внимательно.

– Короче говоря, – продолжал доктор с некоторым нетерпением, – этот мальчик меня не только занимает, но и серьезно интересует. Я беседовал о нем с Маляриусом и узнал от него, что он не родной ваш сын, что он попал сюда после кораблекрушения, что вы его подобрали, воспитали, усыновили и даже дали ему свое имя. Все это так, не правда ли?

– Да, господин доктор, – серьезно ответил Герсебом.

– Если он не наш сын по крови, то все равно мы его любим всем сердцем! – воскликнула Катрина. Ее губы задрожали и на глаза навернулись слезы.

– Мы не делаем никакого различия между ним и нашими Отто и Вандой и даже никогда об этом не вспоминаем.

– Такие чувства делают вам обоим честь, – сказал доктор, растроганный волнением доброй женщины. – Но я прошу вас, друзья мои, рассказать мне всю историю этого ребенка. Я специально к вам пришел, чтобы узнать ее, и, поверьте мне, желаю ему самого лучшего.

Почесывая за ухом, рыбак, казалось, колебался, но, видя, что доктор с нетерпением ожидает его рассказа, наконец решился и приступил к делу.

– Все так и есть, как вам говорили, и ребенок действительно не наш сын, – сказал он как бы с сожалением. – Вот уже скоро двенадцать лет с того памятного дня, как я отправился рыбачить по ту сторону острова, который прикрывает выход из фьорда в открытое море. Вы же знаете, за этим островком тянется песчаная отмель и треска там водится в изобилии. После хорошего улова я снимал свои последние снасти и собирался поднять парус, когда мое внимание привлек плывущий по волнам какой-то белый предмет, освещенный лучами заходящего солнца. Море было спокойно, и я не торопился домой. Вместо того чтобы повернуть лодку к Нороэ, я направил ее из любопытства на этот белый предмет.

Минут через десять я поравнялся с ним. Оказалось, что с наступающим приливом к берегу приближалась маленькая колыбель из ивовых прутьев, покрытая муслиновой накидкой и крепко привязанная к спасательному кругу. Я приблизился к нему с большим волнением. Схватив круг, я вытянул его из воды и заметил тогда в колыбели несчастного младенца семи-восьми месяцев. Малютка спал крепким сном. Он был бледненький и посинел от холода, но, казалось, не слишком пострадал от такого необычного и опасного путешествия. Об этом можно было судить, когда он начал кричать во весь голос, почувствовав, что волны больше его не укачивают. У нас уже в это время был Отто, и я умел обращаться с такими малышами. Я поспешил сделать соску из тряпки, обмакнул ее в водку, разведенную водой, и сунул ему в рот. Он тотчас же замолчал и, казалось, принял это подкрепляющее средство с большим удовольствием. Но я знал, что надолго ему этого не хватит, и быстро вернулся в Нороэ. Разумеется, люльку я отвязал и поставил в лодку у своих ног. Не выпуская из рук шкот от паруса, я смотрел на этого младенца и спрашивал себя: откуда он взялся? Без сомнения, он мог попасть сюда с корабля, потерпевшего крушение. Ночью море было неспокойное, свирепствовал ураган. Но какое стечение обстоятельств