Путешествие и приключения капитана Гаттераса. Найденыш с погибшей «Цинтии» - Андре Лори

помешало ребенку избежать участи его родных? Кому пришло в голову привязать его к спасательному кругу? Много ли часов провел он на волнах? Что сталось с его отцом, матерью и со всеми, кому он был дорог? Сколько вопросов должны были навсегда остаться без ответа – ведь бедный малютка ничего не мог объяснить. Коротко говоря, не прошло и получаса, как я был дома и вручил мою находку Катрине. Тогда мы держали корову, которая и стала кормилицей малыша. Напившись вволю молока и обогревшись у огня, он стал таким хорошеньким, розовеньким и так мило улыбался, что, честное слово, мы его сразу же полюбили как своего собственного сына. Вот и весь рассказ! Мы его вы́ходили, оставили у себя и никогда не делаем различия между ним и нашими двумя детьми. Не правда ли, жена? – добавил маастер Герсебом, оборачиваясь к Катрине.

– Ну конечно, бедный малютка! – ответила хозяйка, смахивая слезы, навернувшиеся при этих воспоминаниях. – И ведь это в самом деле наше дитя, раз мы его усыновили. Я даже не знаю, зачем господину Маляриусу понадобилось говорить, что он нам не родной.

И славная женщина, глубоко возмущенная этим, принялась в сердцах вертеть свое веретено.

– Правильно, – подтвердил Герсебом, – разве это касается кого-нибудь, кроме нас?

– Вы правы, – миролюбиво сказал доктор, – но незачем обвинять Маляриуса в болтливости. Во всем виноват я один. Это я попросил его рассказать мне по секрету историю ребенка, так поразившего меня. Маляриус не скрыл, что Эрик считает себя вашим сыном и что в Нороэ давно уже все забыли, откуда он взялся. Вы же видите, что я вел этот разговор в отсутствие мальчика и попросил отправить его спать вместе с Отто и Вандой… Вы говорите, что ему могло быть семь или восемь месяцев в то время, когда вы его нашли?

– Около того. У него было уже четыре зуба, у этого разбойника, и я уверяю вас, что он довольно быстро их пустил в ход, – сказал, смеясь, Герсебом.

– О, это был замечательный ребенок, – живо подхватила Катрина, – такой беленький, упитанный крепыш! А какие ручки и ножки – стоило на них поглядеть!

– А как он был одет? – спросил доктор Швариенкрона.

Герсебом ничего не ответил, но жена его оказалась менее сдержанной.

– Как маленький принц! – воскликнула она. – Представьте себе, господин доктор, пикейное платьице, обшитое кружевами, шубка на шелковой подкладке – не хуже, чем у настоящего королевского сына, – плиссированный капор и белый бархатный конверт. Все самое красивое! Впрочем, вы в этом сами можете убедиться: я сберегла его вещицы в целости и сохранности. Вы же понимаете, что мы не стали во все это наряжать малютку. Я отдала ему платьица, из которых вырос Отто, а потом они перешли к Ванде. Приданое малыша здесь, и я вам его сейчас покажу.

Говоря это, честная женщина опустилась на колени перед большим дубовым сундуком со старинным запором, подняла крышку и стала в нем усердно рыться. Один за другим она извлекла оттуда все названные предметы и с гордостью развернула их перед доктором. Там были также тончайшие батистовые пеленки, роскошный кружевной чепчик, маленькое шелковое одеяльце и белые шерстяные носочки.

Доктор тотчас же заметил, что все эти вещицы были помечены изящно вышитыми инициалами Э. Д.

– Э. Д. Потому-то вы и назвали мальчугана Эриком? – спросил он.

– Вы угадали, – ответила Катрина, у которой от этого занятия повеселело лицо, между тем как у ее мужа оно, напротив, помрачнело. – А вот это самая красивая вещица. Она была у него на шее, – добавила Катрина, вытаскивая из тайника золотое колечко для зубов. Оно было украшено кораллами и висело на тонкой цепочке.

На нем были выгравированы те же самые инициалы Э. Д., обрамленные латинским изречением: Semper idem.

– Мы подумали было, что это имя ребенка, – заметила она, видя старания доктора разобрать надпись, – но господин Маляриус нам объяснил, что здесь написано: «Всегда такой же». Не так ли?

– Господин Маляриус сказал вам правду, – ответил доктор на этот далеко не бесхитростный вопрос. – Ясно, что ребенок родился в богатой и знатной семье… – добавил он, в то время как Катрина убирала приданое в сундук. – А вы не задумывались над его происхождением?

– А как узнаешь об этом, если я нашел его в море? – ответил Герсебом.

– Да, но вы сказали сами, что колыбель была привязана к спасательному кругу. А по морскому обычаю на круге всегда указывают название корабля, которому он принадлежит, – возразил доктор, пристально взглянув рыбаку прямо в глаза.

– Разумеется, – ответил тот, опустив голову.

– Ну, так какое же название было на этом спасательном круге?

– Ах, господи, сударь, да я же не ученый! Я немного умею читать на моем родном языке, но на чужих языках – увольте. Да и к тому же это было так давно.

– Тем не менее вы должны хоть приблизительно вспомнить. Ведь вы, конечно, показывали этот круг господину Маляриусу? Ну же, маастер Герсебом, подумайте. Не «Цинтия» ли было написано на этом круге?

– Мне кажется, что там было что-то вроде этого, – уклончиво ответил рыбак.

– Это иностранное название. Но какой страны, как по-вашему, маастер Герсебом?

– Да почем я знаю? И откуда мне знать все эти дьявольские страны. Ведь я никогда и не выходил за пределы Бергена и Нороэ, если не считать одного или двух раз, когда я рыбачил у берегов Исландии и Гренландии, – ответил он недовольным тоном.

– Я бы охотно предположил, что это английское или немецкое название, – сказал доктор, как бы намеренно не замечая тона своего собеседника. – Я мог бы это легко определить по форме букв, если бы увидел круг. Вы не сохранили его?

– Нет, черт возьми, он уже давным-давно сожжен! – не без ехидства воскликнул Герсебом.

– Маляриус запомнил, что буквы были латинские, – произнес доктор, как бы размышляя вслух, – и на белье тоже латинские; значит, можно допустить, что «Цинтия» не немецкое судно[59]. Я склонен думать, что это был английский корабль. А вы как думаете, маастер Герсебом?

– Меня это мало трогает, – ответил рыбак. – Будь он английским, русским или патагонским, это не моя забота. Немало времени прошло с тех пор, как этот корабль поделился своей тайной с океаном на трех– или четырехкилометровой глубине.

Можно было подумать, маастера Герсебома даже радовало, что тайна судна погребена на дне морском.

– Но вы, конечно, пытались отыскать семью ребенка? – спросил доктор, и сквозь стекла его очков, казалось, блеснуло лукавство. – Вы, наверное, обращались к мэру Бергена, просили напечатать объявления в газетах? Не так ли?

– Я? – воскликнул рыбак. – Ничего подобного я не делал. Одному Богу известно, откуда взялся этот ребенок и кто о нем