Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

воспитал, дал хорошее образование. Он говорит по-французски. Правда, обращается с ним, как с самым последним лакеем. А вообще-то, Винченцо был отъявленным самодуром — чета нашим крепостным помещикам и петербургским процентщикам на Сенной.

— Вот как! А вам откуда известны эти подробности?

— Я же не первый год его знаю.

— Вы общались с ним по-французски?

— А как же ещё? — усмехнулся фабрикант. — Итальянский в нашей тверской гимназии не преподавали…

— В палаццо есть антикварная лавка?

— Да, на первом этаже. Но там нет ничего интересного: так, чепуха копеечная.

— А кого ещё вы встречали в особняке?

— Видел какого-то то ли художника, то ли реставратора, снимавшего со стены картину Караваджо: «Саломея с головой Иоанна Крестителя», когда мы по зале в кабинет графа проходили. А в самый первый раз Винченцо познакомил меня со своей женой, контессой[29] Аурелией Монтесано. Сейчас ей лет двадцать пять.

— У него молодая жена?

— О да! Красавица!

— В тот вечер она была в палаццо?

— Не знаю.

— Очень жаль.

— Может, вы запомнили кого-то из слуг?

— Да, курил у входа какой-то лакей, но я его не запомнил.

— Это уже кое-что, — задумчиво вымолвил Ардашев. — А когда вы зашли в его кабинет, на стене висели два средневековых кинжала?

— Да, это баллоки. Они в весьма хорошем состоянии. Как я понял во время допроса, одним из них графа кто-то и прикончил.

— Когда вы ушли, где находился граф?

— В кресле сидел.

— А распятие где было?

— Не знаю. Мы же до завершения сделки не договорились.

— Вас допрашивали с переводчиком?

— Нет, полицейский весьма сносно изъяснялся по-французски.

— Это был делегат Чезаре Червелло?

— Да, по-моему, он так и представился. Усы у него необычные — трапецией, и подбородок бреет. Неприятный тип.

— Это он. — Клим вздохнул. — К сожалению, у нас мало времени. Просьба у меня к вам: ни с кем не разговаривайте. Ничего не подписывайте, что бы вам ни предлагали. Ждите меня. Я приду снова, как только смогу.

— Теперь-то мне легче. Раз уж сам наш самодержец обо мне заботится. — Он поднял голову и добавил: — Я — купец первой гильдии Платон Чаплыгин! Моё слово на нижегородской ярмарке миллионами ворочает! А имя моё — это капитал поважнее любого золота! А здесь… здесь я кто? — он обвёл рукой камеру. — Пыль под ногтями какого-то писаря… Он даже имени моего выговорить не может. Меня оболгали, втоптали в грязь, заперли в этой дыре, и какой-то чиновник мне лепечет про мою вину! — Он откинулся назад, тяжело дыша. — Да что я понимаю в их порядках? Я знаю один для себя порядок: есть правда и есть ложь. И всё! А со мной в камере всякие бродяги, воры и убийцы — не люди, а тараканы. Щебечут что-то на своём, смотрят зло. Того и гляди ночью прикончат. Я-то их не боюсь, но не хочется грех на душу брать — душегубить мерзавцев.

Ардашев слушал молча, не перебивая. Он давал купцу выплеснуть всю боль, всю обиду, всё отчаяние, что копились в нём. Наконец Клим сказал:

— Вы правы во всём. Именно поэтому я здесь, Платон Ерофеевич. Это чужая земля с другими обычаями. Их главная задача — сломать вас изоляцией, неизвестностью и плохими условиями содержания. Они ждут, что вы совершите ошибку. Устанете. Согласитесь. Подпишете то, чего не понимаете. Но мы не дадим им этого. С этой минуты ваше единственное правило поведения — молчание. Ни слова судебному следователю, ни единой подписи ни на одной бумаге. Дайте мне время, продержитесь, и я вытащу вас из этой ямы. Я попрошу полицейского перевести вас в одиночную камеру. Не знаю, удастся ли мне это, но попытаюсь. Только, прошу вас, не идите ни у кого на поводу.

Чаплыгин медленно поднял глаза.

— Всё так и будет, — твёрдо ответил он. — Но скажите: они что — повесить меня хотят?

— Нет. Вот уже шесть лет в королевстве действует новое Уложение о наказаниях. Согласно его статьям, смертная казнь распространяется только на государственную измену, шпионство, вооружённое восстание и другие тяжкие воинские преступления. А за обычные уголовные деяния, включая убийство, применяется тюремное заключение и каторга вплоть до бессрочной.

— Тогда виселица — спасение, — вздохнул фабрикант.

За дверью послышались шаги, и лязгнул засов.

— Конец свидания! — крикнул по-итальянски охранник и показал карманные часы.

Ардашев поднялся.

— Держитесь, Платон Ерофеевич. Россия вас не оставит.

Он кивнул вошедшему конвоиру и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив за спиной оглушительный лязг замка и человека, в чьих глазах впервые за последние дни затеплился огонёк надежды.

Глава 9

Распятие Пацци

29 апреля 1478 года

На третий день после «кровавой Пасхи» Флоренция просыпалась в тревоге — словно холерный больной после изнурительного бреда, ещё не верящий, что кошмар наконец отступил. Робкий рассвет направил первые лучи на купол Брунеллески, но не зажёг его огнём, а лишь слегка позолотил верхушку, прежде чем сияние скользнуло вниз и разлилось по черепичным крышам. Арно нёс жемчужно-серые воды, и их тихое течение больше не омрачалось телами казнённых, сброшенными с мостов. Город отчаянно пытался вернуться к прежнему, мирному ритму.

С раннего утра на улицах сновали слуги с деревянными вёдрами, яростно оттирая с булыжников бурые пятна, которые, казалось, въелись в камень навсегда. Воздух, обычно напоённый ароматами свежего хлеба, кожи из мастерских и цветущих глициний, всё ещё хранил едва уловимый, тошнотворный дух остывшей крови. Колокола, три дня назад возвестившие о Воскресении Христа, а затем ударившие в набат, призывая к мести, теперь молчали. Их тишина казалась оглушительнее любого звона.

Флоренция уцелела, но это была жизнь на вулкане. На перекрёстках дежурили патрули, и на алебардах стражников играли тусклые отблески утреннего света. Горожане, спешившие по делам, опускали глаза, боясь, что первый встречный прочтёт в них либо сочувствие врагам, либо одобрение жестокости. А кто знает, что будет дальше? Каждый шаг прохожего гулко отдавался в узких переулках, напоминая о недавнем топоте ног разъярённой толпы. Месть свершилась. Семью Пацци уничтожили, стёрли с лица земли, но страх смерти ещё витал над домами. Люди не могли заставить себя говорить или думать о чём-либо другом, мирном или весёлом. Зажечь народ искрой ненависти оказалось легче, чем потушить пожары, остановить погромы и узаконенные убийства.

Анджело Полициано получил приглашение во дворец Медичи с первым светом. Он одевался медленно: его тонкие, привыкшие к перу пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы на дублете. Последние три дня он провёл как во сне, пытаясь облечь хаос событий в стройные строки латыни для хроники «Записки о заговоре