Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— Monsieur, — её голос прозвучал как тихая музыка, с лёгким певучим французским акцентом. — Мы не имели чести быть представленными друг другу. Я контесса Аурелия Монтесано. Судя по надписи на траурной ленте, вы знали моего покойного мужа в Париже?

— Мадам, — Ардашев склонил голову, — позвольте представиться: Клема́н Ардаше́фф. Примите мои глубочайшие соболезнования. Я, к сожалению, не был знаком с графом лично. Я прибыл в Неаполь, прочитав в парижской газете объявление о предстоящем аукционе. Особенно меня заинтересовал один лот. Я надеялся сам засвидетельствовать почтение вашему супругу и попытать удачи на торгах.

На лице вдовы отразилось лёгкое разочарование, быстро сменившееся живым интересом.

— Ах, аукцион… Да, Винченцо возлагал на него большие надежды. Какая трагедия, что всё так случилось.

Она произнесла это ровным, почти безучастным тоном без капли печали.

Рядом с ней стоял высокий молодой человек, тот самый Доменико, известный по рассказу Чаплыгина. Он был примерно ровесником Ардашева, с тонкими усиками, чёрными кудрявыми волосами и заострённым, почти женственным подбородком. В его глазах читалась то ли грусть, то ли затаённая обида. Он смотрел на Клима с нескрываемым подозрением.

— Мадам, — продолжил Ардашев, немного понизив голос, — поскольку я иностранец и, к несчастью, совсем не владею итальянским, мне крайне необходим надёжный чичероне и переводчик на время пребывания здесь. Вы не могли бы порекомендовать кого-нибудь, достойного доверия? Боюсь нарваться на мошенников или, что ещё хуже, на людей, связанных с каморрой.

Аурелия бросила быстрый, оценивающий взгляд на Доменико, и в её глазах мелькнул хитрый блеск.

— Но зачем же искать кого-то на стороне, месье? Секретарь моего покойного мужа сейчас совершенно свободен. Он прекрасно владеет французским и знает город как свои пять пальцев. Он вам поможет. Правда, Доменико?

Она сказала это так, словно отдавала приказ. Ардашев понял, что вдова мгновенно ухватилась за возможность оставить при себе связующую нить с привлекательным иностранцем.

На лице Доменико вспыхнул румянец уязвлённой гордости. Его явно задело, что им распоряжаются как вещью.

— Мадам права, — ледяным тоном произнёс он, обращаясь к Климу. — Я могу вам помочь. Но должен предупредить: мои услуги стоят дорого.

— Не думаю, что это станет проблемой, — спокойно ответил Ардашев, давая понять, что готов платить.

Доменико нехотя кивнул, словно делая одолжение.

Рядом с вдовой всё это время находился статный господин лет сорока, с безупречно ухоженной бородкой в стиле Наполеона III и такими же холёными усами. Настоящий красавец, из тех, что легко покоряют женские сердца. Он не понимал французского, и, вероятно, поэтому бросал на Ардашева короткие, ревнивые взгляды, совершенно игнорируемые контессой.

— Когда и где состоится отпевание? — спросил Клим, возвращая разговор в подобающее русло.

— Завтра в десять утра в базилике Сан-Доменико-Маджоре. Это совсем рядом, в пятнадцати минутах ходьбы. Надеюсь, вы остановились не слишком далеко отсюда? — спросила она, и её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Отель «Бристоль», — ответил Клим.

Лицо Аурелии просветлело; она понимающе и с уважением кивнула.

— О, это лучший отель в Неаполе. Вы сделали правильный выбор.

— Я обязательно буду завтра на прощальной литургии, — пообещал Ардашев. — Ещё раз примите мои соболезнования.

Он поклонился вдове, кивнул Доменико и, бросив короткий взгляд на ревнивого красавца, направился к выходу.

Уже сидя в коляске, уносившей его прочь из этого невесёлого места, Ардашев перебирал в памяти увиденное. Кокетливая, не скрывающая своего торжества вдова и молчаливый ухажёр рядом с ней. Униженный, но гордый секретарь. Театральное горе и едва сдерживаемые страсти. «Безусловно, в семье покойного графа Монтесано спрятано слишком много тайн, — мысленно проговорил Клим. — Теперь следует отыскать главную. Именно её разгадка и приведёт к поимке убийцы».

Глава 11

Цена чести

26 января 1799 года

Уже третий день Неаполь корчился в лихорадке, наречённой «свободой». Её принесли на штыках французские гренадеры генерала Шампионне. Король Фердинанд IV и его двор, бросив столицу на произвол судьбы, бежали на Сицилию под прикрытием британского флота адмирала Нельсона. Республиканские ветераны, прошедшие огонь европейских кампаний, ожидали лёгкой победы и парадного марша. Они полагали, что город, оставленный правителем и армией, падёт к их ногам без единого выстрела. Но вместо аристократии, готовой сдать ключи, и деморализованных солдат их встретила ярость, какой они ещё не видели. На защиту Неаполя встала его душа — дикая, нищая и фанатично преданная.

Это были лаццарони — уличная беднота, люмпены. Для них беглый король был отцом, а вера — единственным достоянием. Французских республиканцев они считали не освободителями, а безбожными дьяволами, несущими чуму революции. На три долгих дня и ночи узкие улицы Неаполя стали настоящим адом. Вооружённые чем попало — старыми ружьями, кухонными ножами, камнями с мостовой, — эти оборванцы превратили город в смертельную ловушку. Они дрались за каждый переулок, за каждый дом, бросаясь в самоубийственные атаки на построенные в каре батальоны. Грохот мушкетов тонул в яростных криках, а воздух пропитался запахом пороха, пота и крови, которая текла по брусчатке рекой, смешиваясь с грязью и вином из разбитых бочек.

В этом хаосе не было места парадным церемониям. Штандарт полка — его священная реликвия — держал, как и положено, храбрый знаменосец. Тяжёлое древко покоилось в бушмате — кожаном стакане широкого панталера[33], перекинутого через плечо, а жёсткая система креплений и пряжек на груди намертво фиксировала стяг, оставляя руки воина свободными для боя.

В гуще схватки, когда отряд пробивался к подножию цитадели Сант-Эльмо, несший полотнище боец погиб, поверженный ударом кинжала из тёмного проулка. Не было ни времени, ни возможности проводить ритуалы. Чтобы святыня не упала в грязь, её попытались вырвать из слабеющих пальцев убитого, но знамя безжизненно повисло, удерживаемое прочным снаряжением на его мундире. Не тратя драгоценных секунд на распутывание и расстёгивание тугих ремней перевязи, их грубо срезали ножом, рывком высвобождая священный шёлк вместе с деревянным древком. Именно этот триколор, подхваченный у сражённого товарища, и взвился над захваченной крепостью. Он выглядел не гордым символом освобождения, а казался струпом на рваной ране измученного, но не покорённого до конца города.

Французы, заняв Неаполь, упразднили монархию и провозгласили марионеточную Партенопейскую республику[34]. Город, привыкший к ленивой неге южного солнца, к тяжёлой руке Бурбонов — своей, веками правившей королевской династии, чья суровость давно стала привычной и понятной, как крики торговок рыбой и сладкая музыка мандолин, теперь слушал иную мелодию — дробный стук сапог по брусчатке, резкие гортанные команды и пьяный хохот победителей.

Революция пришла в Неаполь не как долгожданная весна, а как чума. Идеалы «Свободы, Равенства