Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

Он повернулся к стене, порывисто снял простое, потемневшее от времени распятие и поднёс капитану.

Корбо с недоумением посмотрел на обычный деревянный крест. Его лицо исказилось от злости, а глаза сузились.

— Старик, ты спятил? Что ты мне суёшь? Кусок полена?

Выхватив крест из рук хозяина, капитан швырнул его в стену. Дерево с глухим стуком отлетело в угол.

— Постойте, месье! — в ужасе закричал старик, подбирая распятие. — Вы меня не дослушали! Сокровище — внутри креста.

Дрожащими пальцами Полициано нажал на едва заметный рычажок в месте перекрестья. Задняя стенка оклада поддалась и сдвинулась вверх по пазам. Из полого нутра прямо в руку скользнул тяжёлый предмет.

На ладони учёного оказалось совсем другое распятие — массивное, из червонного золота. В фигуре Христа сочетались невероятное искусство и страдание. На его краях сияли четыре тёмно-красных рубина, похожих на застывшие капли крови. Прямо под рёбрами Спасителя виднелась грубая, зазубренная вмятина — след старого удара, который чудом пощадил драгоценные камни.

— В 1478 году, — быстро, сбивчиво заговорил Полициано, видя, что завладел вниманием француза, — во время заговора Пацци во Флоренции убийцы напали на Лоренцо Медичи в соборе. Один из них ударил его кинжалом в грудь. Но остриё попало в этот крест. Он спас жизнь правителю республики! Лоренцо подарил его моему предку за то, что он провёл его в безопасное место. Видите этот шрам? Это след от кинжала нападавшего. Удар был так силён, что едва не выбил один из камней. Семья хранила распятие там, во Флоренции, но три поколения назад, когда угасал род Медичи, мой прадед перевёз реликвию сюда, в Неаполь, бежав от тамошних интриг. Это… это не просто золото, капитан. Это частица истории! Её нельзя измерить деньгами!

Корбо взял распятие в руки. Ощутил его вес, провёл пальцем по холодному шраму. Вся эта история про Медичи и кинжалы его не трогала, но он мгновенно понял, насколько ценна эта вещица. Он посмотрел на девушку, затем снова на золото. Что он получит от неё? Пять минут грубого, животного удовольствия, о котором завтра забудут и он, и его солдаты. А эта реликвия? Она принесёт сотни таких ночей, если понадобится. Это полные карманы звонкой монеты, лучшие вина и удача за карточным столом. Корысть грабителя легко победила сиюминутную похоть завоевателя. К тому же старик сам подсказал ему выход из этой щекотливой ситуации. Корбо предложил сделку и получил согласие. Теперь оставалось лишь сослаться на собственное обещание.

— Хорошо, старик. Ты умеешь торговаться. — Он сунул крест за голенище и повернулся к своим людям. — Мы уходим. Слово офицера — закон.

Солдаты разочарованно загомонили, но одного взгляда капитана было достаточно, чтобы они замолчали. Не говоря больше ни слова, французы вышли из комнаты, их сапоги прогремели по каменному полу коридора.

Входная дверь захлопнулась. Наступила тишина.

Изабелла застыла, глядя на то место, где только что стояли грабители. Затем её плечи затряслись, и она беззвучно зарыдала, закрыв лицо руками.

Отец подошёл к ней и крепко обнял, прижав к себе. Он гладил её по волосам, по дрожащей спине и шептал только два слова, снова и снова, как молитву:

— Всё кончено, доченька… Всё позади…

Он потерял наследие своего рода, реликвию, хранимую столетиями его предками. Но он уберёг то единственное, что дороже вековых преданий и любого золота. Он спас дочь. И в этот миг в разорённом доме, в униженном городе, не было человека богаче его.

Глава 12

Заупокойная для графа

I

Базилика Сан-Доменико-Маджоре встретила Ардашева сумрачной прохладой и гулким рокотом органа. Массивные готические своды, казалось, вбирали в себя не только свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, но и все шумы внешнего мира, оставляя лишь торжественное и скорбное пение на латыни. Здесь, в этом каменном святилище, где веками молились и находили последний приют неаполитанские короли и знать, личная трагедия семьи Монтесано приобретала масштаб исторической драмы.

В центре нефа, перед алтарём, на высоком катафалке, задрапированном чёрным бархатом, стоял гроб из тёмного полированного дуба. Вокруг него, в мерцании десятков свечей, застыла немногочисленная группа скорбящих. Ардашев, заняв место у одной из массивных колонн, откуда открывался прекрасный обзор, принялся изучать главных действующих лиц траурной церемонии.

В первом ряду, разумеется, находилась контесса Аурелия. Сегодня её образ скорбящей вдовы достиг совершенства. Глухое чёрное платье, лишённое вчерашнего кокетства, ниспадало строгими складками, а лицо скрывала густая вуаль. Но даже сквозь неё угадывалось милое личико красавицы. Она держала в руке букет белых лилий и смотрела на гроб с выражением вежливой скуки, ожидая окончания службы.

Рядом с ней, чуть склонившись, стоял её неизменный спутник, Марко Ринальди. Его лицо выражало подобающую моменту печаль, но глаза не отрывались от Аурелии, следя за каждым её движением с ревнивой настороженностью. Он играл роль утешителя, но скорее походил на стража, оберегающего драгоценную собственность.

Неподалёку, исполняя обязанности распорядителя, бесшумно скользил Доменико. Внебрачный сын, прижитый от горничной, он встречал гостей, указывал им места, тихо переговаривался со священниками. Его лицо превратилось в маску секретаря, и в выверенных, сдержанных жестах и холодном, отстранённом взгляде читалась не скорбь, а лишь безупречное исполнение долга.

Ардашев перевёл взор к боковым нишам, и его внимание привлёк человек, явно выпадавший из общей картины. В тени капеллы, поодаль от главной группы, находился мужчина лет тридцати пяти с ухоженными, почти как у Ардашева, усиками, бритым подбородком и копной тёмных, тронутых ранней сединой волос, вечно спадающих на высокий лоб, в простом, но опрятном костюме. Он не смотрел ни на гроб, ни на скорбящих. С неподдельным, профессиональным интересом он изучал детали убранства храма: резной мраморный алтарь, потемневшие от времени фрески и игру света на позолоченной лепнине.

II

Служба завершилась. Последний, затихающий аккорд органа растворился под высокими сводами, и на смену ему пришла неуютная тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног по каменным плитам и сдержанным покашливанием. Шестеро слуг в поношенных, но чистых ливреях, с лицами, застывшими в масках профессиональной скорби, подошли к траурному постаменту, где покоился гроб. С отработанной слаженностью они подняли тяжёлую ношу и медленно понесли её к выходу. Процессия двинулась следом.

На площади перед базиликой уже ждал катафалк — пышная погребальная карета, запряжённая четвёркой вороных лошадей в чёрных попонах с серебряными кистями. Весенний неаполитанский день после сумрака готического нефа слепил скорбящих, не считаясь с их горем. А город жил своей жизнью: где-то вдалеке кричал разносчик лимонада и смеялись дети. Мир продолжал свой вечный и равнодушный бег.

Гроб — тесный дом графа