Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

человек сидит перед ним. Это был уже не тот весёлый меценат и первый гражданин республики. Перед ним находился государь, закалённый в крови и предательстве, чья мысль была остра, как стилет, и холодна, как мрамор гробниц. Он понял, что смех Лоренцо — смех триумфатора, забирающего у противника всё — не только жизнь и богатство, но даже имя, превращая его в клеймо на собственном золоте.

Поэт медленно опустил руку и почувствовал на груди леденящую тяжесть награды. Теперь он носил не просто священный амулет, а зловещий символ победы, названный в честь казнённых врагов. От этой мысли Анджело невольно вздрогнул, но, тотчас овладев собой, поклонился повелителю республики.

Глава 10

Скорбящая вдова

Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.

Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.

Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор[31]. Сначала подали кофе — тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.

Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле[32] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.

Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.

Через несколько минут у входа его уже ждал лакированный кабриолет с откинутым верхом.

Кучер, щёлкнув вожжами, направил лошадь вниз по склону холма.

Они ехали не по центральным проспектам, а по боковым улочкам района Кьяйя, где жили состоятельные неаполитанцы. Здесь не было нищеты и суеты старого города. За высокими коваными оградами виднелись сады, где глицинии свешивали лиловые гроздья, а на клумбах уже вовсю цвели ирисы и алые маки. Вскоре экипаж остановился перед витриной, задрапированной чёрным крепом. Над дверью висела скромная вывеска: «Похоронные почести».

Внутри было тихо. Вдоль стен стояли образцы надгробий, а на подставках красовались венки из искусственных и живых цветов. Хозяин, сухой старик в чёрном сюртуке, с лицом, словно обтянутым пергаментом, вышел из-за конторки.

— Мне нужен венок, — проговорил Клим на французском. — Большой, из свежих белых лилий. И траурная лента.

Климу повезло. Старик прекрасно владел языком Дюма и указал на пышный венок, источавший горьковато-сладкий аромат.

— Что написать на ленте, месье?

— «Париж скорбит о тебе, Винченцо», но только по-французски.

Хозяин, не задавая лишних вопросов, вывел золотыми буквами продиктованную фразу каллиграфическим почерком: «Paris te pleure, Vincenzo».

Расплатившись, Клим вернулся в экипаж. Венок занял соседнее сиденье.

— Теперь в переулок Семи Скорбей, к палаццо Монтесано.

— Это в Испанских кварталах, синьор, прямо за Виа Толедо, — уточнил извозчик. — Поднимемся вверх по склону.

Дорога в сердце старого города оказалась путешествием в другую эпоху. Коляска нырнула в узкий каменный проход, где дома теснились так близко, что, казалось, подпирали соседей. Солнечный свет сюда почти не проникал, оставаясь где-то в вышине, на уровне крыш. Экипаж с трудом лавировал между тележками торговцев, ослами, гружёными овощами, и стайками играющих детей. Наконец они вывернули на небольшую площадь и остановились перед массивным зданием.

Палаццо Монтесано представляло собой суровое четырёхъярусное строение из потемневшего от времени серого туфа. Оно выглядело древним и гордым, как старый аристократ, не желающий признавать бедность. Окна второго, парадного этажа были закрыты тёмно-зелёными ставнями, а одно из них занавешено чёрной тканью — знак траура. Внизу виднелась скромная, но изящная вывеска: «Антиквариат Монтесано».

Ардашев расплатился с извозчиком и, взяв венок, вошёл под своды тёмной арки. Швейцар в поношенной ливрее скорбно поклонился и указал на широкую мраморную лестницу, ведущую наверх.

Наверху его встретила почти полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым покашливанием. Он оказался в просторной Большой зале под расписным плафоном, где нимфы и сатиры безучастно взирали на земную скорбь. Большую часть стены укрывала шпалера — вполне сносно сохранившийся старинный гобелен, детально изображающий сцену «Охоты Дианы». Из угла доносилось мерное, глуховатое тиканье напольных английских часов. Длинный стол, накрытый плотной скатертью, на время прощания переставили к самой дальней стене, а вдоль левой выстроились деревянные кресла с высокими резными спинками и подлокотниками — так, чтобы скорбящие могли сидеть, обратив взоры на покойного.

В самом центре залы, на специальном постаменте, утопая в цветах, стоял открытый гроб из тёмного полированного дуба. Горели длинные восковые свечи в бронзовых канделябрах, их пламя слегка колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стену тени. Вместо фотографии у изголовья висел большой парадный портрет графа в полный рост — высокомерный пожилой господин с тонкими губами и холодным взглядом смотрел на собравшихся.

Клим, держа в руках котелок, медленно подошёл к гробу. Лицо покойника напоминало восковую маску. Ардашев поклонился и аккуратно приставил венок к подножию так, чтобы была видна надпись на траурной ленте. Расчёт был верен. По зале пронёсся едва слышный шёпот. Все взгляды обратились к нему.

Из группы скорбящих отделилась женская фигура и плавно двинулась навстречу. Судя по всему, это была вдова Аурелия Монтесано. Графиня в платье из чёрного муара, сшитом по последней парижской моде, поражала величественной красотой. Наряд выгодно подчёркивал её тонкую талию и высокую грудь. Глубокое декольте, целомудренно прикрытое прозрачной вставкой из тёмного кружева, скорее притягивало взоры, нежели скрывало прелести. Длинные перчатки плотно облегали руки до локтей. Под изящной шляпкой с вуалеткой горели большие тёмные глаза. Прямой, правильный нос и пухлые губы выдавали её чувственную натуру. Лицо контессы не выражало и толику грусти — лишь лёгкую скуку и живое любопытство. В ушах сверкали крупные бриллианты, ловившие отблески свечей. Весь её облик кричал не о горе, а