Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

Монтесано, с глухим стуком погрузили в катафалк. Скорбящие, пряча лица за вуалями и полями цилиндров, расселись по другим экипажам. Ардашев оказался в одной компании с двумя дальними родственниками покойного — пожилой парой, чей шёпот на неаполитанском диалекте сводился, судя по интонации, к обсуждению наследства.

Кортеж тронулся. Медленный, мерный стук копыт по камню отбивал ритм последнего путешествия графа. Клим смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Он думал о покойнике. Скупой, высокомерный, жестокий — таким его описывали. Скряга, доведший до смерти мать собственного сына из-за жалкой экономии, человек, превративший жизнь молодой жены в муку. И вот теперь всё это не имело значения. Его страсть к коллекционированию и стяжательству, его гордыня, его мелкие и большие грехи — всё обратилось в безмолвную мёртвую плоть, которую везли, чтобы предать земле. Уходила человеческая душа, пусть и заблудшая, но всё же бесценная. В этом и заключалась трагедия. Путь окончен.

Погост Поджореале, город мёртвых, встретил их тишиной и запахом влажной земли после ночного дождя. Здесь, среди кипарисов и мраморных ангелов, плачущих каменными слезами, спесь и богатство превращались в пышность надгробий. Фамильный склеп Монтесано, некогда величественный, теперь выглядел слегка запущенным: на карнизах проросла трава, а на барельефе с гербом виднелись тёмные потёки от ливней. Он был точным отражением упадка рода.

Свежевырытая могила чернела рядом, как открытая рана. Священник торопливо и без выражения, скороговоркой прочитал последнюю молитву на латыни. Слова, веками утешавшие скорбящих, здесь звучали формально, как зачитанный приговор. Затем началось прощание — кульминация этого траурного действа.

Аурелия шагнула вперёд. В нужный момент из-за её спины бесшумно выступил слуга и вложил ей в руку охапку белоснежных лилий. С грацией актрисы, играющей свою лучшую роль, она позволила им соскользнуть прямо в тёмную яму. Белые лепестки легли на крышку гроба ярким, чистым пятном. Марко Ринальди тотчас оказался рядом, картинно поддерживая её под локоть, хотя вдова и не проявила ни малейших признаков расстройства или слабости.

Затем подошёл Доменико. Он не принёс цветов. Он просто наклонился, взял в ладонь горсть холодной, комковатой земли — той самой, что скоро скроет лицо его отца навсегда. Ардашев не сводил с него глаз. Рука секретаря не дрогнула. Он разжал пальцы, и комья с сухим, безжизненным шорохом посыпались на полированное дерево.

Священник негромко завершил заупокойную молитву протяжным «аминь». Рабочие с лопатами, до этого терпеливо ждавшие в стороне, шагнули к краю могилы. Первый ком ударил по крышке гроба глухо и тяжело. Этот звук, казалось, поставил точку не только в жизни графа, но и в этой последней, прощальной церемонии.

Через полчаса траурный кортеж, уже без былой медлительности, возвращался в палаццо. Скорбь была похоронена вместе с покойником.

III

Поминки проходили в одной из зал палаццо. Портьеры были распахнуты и впускали в комнату дневной свет. Слуги разносили на подносах бокалы с вином, крошечные чашечки с кофе и лёгкие закуски. Атмосфера скорби развеялась, уступив место светским разговорам. Гости разбились на небольшие группы, обсуждая последние городские новости.

Ардашев заметил того самого незнакомого человека, что был в церкви. Он одиноко стоял у окна с чашкой кофе. Клим взял бокал вина и неторопливо подошёл к нему.

— Простите, синьор, — начал он по-французски, — мы не были представлены. Клеман Ардашефф. Я приехал в Неаполь, заинтересовавшись коллекцией покойного графа.

Незнакомец обернулся. У него оказались умные, проницательные глаза.

— Алессандро Вьери, — представился он на хорошем французском. — Очень приятно. Я не родственник, если вы об этом подумали. Граф нанял меня для консультации и небольшой реставрационной работы.

— Ах да. Картина Караваджо, не так ли? «Саломея с головой Иоанна Крестителя». Великое полотно. Графу повезло иметь такое сокровище и столь современного мастера, взявшегося реставрировать подлинник.

Вьери горько усмехнулся.

— Повезло? Месье, граф Монтесано ценил имя художника больше, чем его творение. Он видел в картинах не искусство, а капиталовложение. И платил за работу так, словно делал величайшее одолжение.

— Я и сам немного увлекаюсь живописью, — с деланной скромностью произнёс Ардашев. — Синьор Вьери, я убеждён, что вы не только выдающийся реставратор, но и талантливый художник. Будучи в Неаполе, я бы счёл за честь увидеть ваши собственные работы. Возможно, если вы позволите мне нанести визит в вашу мастерскую, я мог бы что-нибудь приобрести.

Лицо Вьери просветлело. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес.

— О, месье! Моя мастерская невелика, но я буду счастлив показать вам свои скромные труды. Приходите завтра. В любое удобное для вас время после полудня. Вот мой адрес.

Он достал визитную карточку и протянул её Ардашеву.

— Прекрасно! — проговорил Клим.

В этот момент к ним приблизилась контесса Аурелия. Она коснулась руки Ардашева веером.

— Месье Ардашефф, — промурлыкала вдова, — надеюсь, вы не слишком утомлены этими печальными хлопотами.

— Нисколько, мадам. Скорбь — наш долг перед усопшими.

— Вы так любезны. — Её глаза блеснули из-под вуалетки. — Я не смею задерживать вас дольше. Но у меня есть к вам один деликатный разговор, касающийся дел моего покойного мужа. Не могли бы вы уделить мне немного времени завтра? Я буду ждать вас у себя, здесь, в палаццо. Скажем, в восемь вечера.

Это было прямое приглашение, почти приказ, облечённый в форму светской любезности.

— Буду непременно, мадам, — склонил голову Ардашев.

Она одарила его мимолётной улыбкой и отплыла в сторону, оставив за собой едва уловимый шлейф дорогих духов.

Клим допил вино. День принёс ему два приглашения, и каждое обещало хоть немного приоткрыть завесу над тайнами дома Монтесано. Поминки, утратившие всякий намёк на скорбь, превращались в обычную светскую встречу с тихими разговорами и звоном бокалов. Поняв, что сегодня он больше ничего не узнает, Ардашев счёл за благо откланяться и незаметно покинул палаццо.

Когда он вернулся в номер в отеле «Бристоль», за окном уже сгущались южные сумерки. Неаполь, сбросив дневную суету, погружался в тёплую, пахнущую морем ночь. Ардашев не стал зажигать свет, распахнул стеклянные балконные двери и вышел на свежий воздух.

Внизу, в тёмной чаше залива, словно рассыпанные кем-то светлячки, мерцали огоньки рыбацких фелюг. Шла ночная рыбалка — ещё одна, невидимая днём, жизнь города. Над чернеющим силуэтом Соррентийского полуострова небо выкрасилось в цвет сапожной ваксы, и лишь на востоке, на фоне вулкана, оно казалось подсвеченным изнутри едва заметным, тревожным багрянцем — словно спящий великан негромко дышал во сне.

Клим достал сигарету, чиркнул спичкой. Он удачно влился в ближний круг теперь уже покойного графа Монтесано. Вдова, её любовник, незаконнорождённый сын, реставратор… Но кроме этих людей у усопшего наверняка были и другие дела, и другие встречи.