Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

— Вот. Две тысячи ливров за вино для вашего полка, которое вы «позаимствовали» у меня две недели назад. Ещё полторы — ваш карточный долг, погашенный мной. Плюс пятьсот — за ту певичку из «Сан-Карло», помните? Итого — четыре тысячи. Вы не рассчитались со мной до сих пор.

Корбо смотрел то на расписки, то на крест, то на непроницаемое лицо Монтесано. Он был в ловушке. Деньги были нужны ему сейчас, этой ночью, пока партия не закончилась и оставалась надежда вернуть проигранное. Завтра это золото уже не будет иметь для него никакого значения.

— И что с того? — сквозь зубы процедил он. — Хочешь забрать его в счёт долга? Мне нужны наличные, ростовщик! Слышишь? Хоть сколько-то, прямо сейчас! Каковы твои условия?

Монтесано ядовито улыбнулся.

— Я сделаю вам более чем щедрое предложение, капитан. Я списываю весь ваш долг в четыре тысячи ливров. И сверх того даю ещё две наличными. Итого шесть тысяч за эту побрякушку. Соглашайтесь, пока я не передумал. Другого такого дурака в Неаполе вы не найдёте.

Это был удар под дых. Корбо тяжело дышал; его лицо побагровело от гнева и выпитого вина. Но жажда реванша пересилила всё. Две тысячи наличными — это шанс вернуться за ломберный стол и отыграть потерянное.

— Идёт, — выплюнул он. — Давай деньги. И можешь подавиться своей железкой!

Хозяин палаццо неторопливо вернулся к потайной нише, извлёк мешочек и отсчитал на стол золотые луидоры. Затем он сжёг расписки капитана в пламени свечи. Корбо сгрёб монеты со стола, не пересчитывая, сунул их в карман и, не прощаясь, слегка пошатываясь, вышел из комнаты.

Тяжёлые шаги француза прозвучали по коридору и затихли. Граф подождал несколько минут, прислушиваясь к тишине. Затем он приблизился к столу и благоговейно обеими руками взял распятие. Теперь оно было его. Он поднёс крест к свече, и золото вспыхнуло огнём, а рубины заиграли глубокими, тёмными искрами. Он провёл пальцем по шраму, прикасаясь к самой истории. Он завладел им за бесценок, обманув полупьяного визитёра.

Монтесано понимал, что владеет украденным сокровищем. Семья Полициано, пусть и обедневшая, была стара и уважаема. Рано или поздно они начнут поиски семейного достояния. А когда французы покинут Неаполь — а граф не сомневался, что это вот-вот произойдёт, — старые законы вернутся, и его могут обвинить в укрывательстве награбленного. Реликвию предстояло спрятать так, чтобы её никто и никогда не смог найти.

«Что ж, — мысленно проговорил Альфонсо, — распятие никогда не покинет стен этого дома. О его существовании может знать только прямой наследник — мой сын. Скоро он вернётся, и я покажу ему эту редкость!»

Впрочем, полная безвестность реликвии в его планы не входила. Он уже представлял, как однажды для особого гостя — такого же одержимого коллекционера, как и он, готового заплатить сумасшедшие деньги за раритет, — Монтесано устроит тайный показ и будет наслаждаться чужим восторгом. Отныне для трёх поколений его рода «Распятие Пацци» станет гордостью и легендой, известной лишь узкому кругу знатоков и собирателей редкостей времён Лоренцо Медичи.

Глава 14

Мастерская на холме

Утро первого апреля выдалось ясным. Прохладный ветерок с моря очистил воздух, и Неаполь, смыв с себя пыль и сонливость, предстал во всём блеске своей обветшалой красоты. После вчерашних похорон, оставивших на душе впечатление плохо сыгранной скорби, Ардашеву предстояло наведаться к художнику Алессандро Вьери. Но сначала следовало раздобыть сердечные пилюли и доставить их Чаплыгину.

Он велел извозчику остановиться у первой же вывески с надписью Farmacia[37]. Внутри пахло травами и камфорой. За прилавком стоял пожилой аптекарь в очках с толстыми линзами. Ардашев попытался объяснить на французском, что ему нужно, прикладывая руку к сердцу, но провизор лишь недоуменно качал головой. Тогда Клим вспомнил единственную зацепку.

— Pilulae Digitalis, — отчётливо произнёс он, используя универсальный язык медиков.

Лицо аптекаря мгновенно прояснилось.

— Ah, Digitalis purpurea![38] — радостно воскликнул он, поняв, что речь идёт о наперстянке.

Он повернулся к стеллажам, уставленным тёмными стеклянными банками с латинскими надписями, и через минуту протянул Ардашеву небольшую коробочку.

Спрятав лекарство во внутренний карман, Клим вновь сел в экипаж и назвал следующий адрес — квестуру.

К счастью, делегат оказался на месте. Чезаре Червелло встретил его с той же кислой усмешкой.

— Ну что, синьор Ардашев, как прошла ваша душеспасительная беседа с убийцей? Он ещё не раскаялся в содеянном?

— Напротив, господин делегат. Она лишь укрепила мою уверенность в его невиновности, — спокойно парировал Клим. — И я пришёл к вам с двумя просьбами.

— Я весь внимание, — с деланной вежливостью произнёс сыщик.

— Во-первых, я буду вам очень признателен, если вы соблаговолите перевести господина Чаплыгина в одиночную камеру. Он человек знатный, не привыкший к соседству с уголовниками. И, во-вторых, — Клим положил на стол коробочку, — я прошу передать ему это лекарство. Без него сердце арестанта может не выдержать.

Червелло поморщился, словно проглотил рыбную кость.

— Хорошо. Гуманизм — великая вещь, — процедил он. — Я распоряжусь насчёт камеры. А пилюли… В ближайшие дни я не собираюсь посещать это мрачное заведение. Так что придётся вашему купцу потерпеть.

— В этом нет нужды, — невозмутимо ответил Ардашев. — Вашего звонка по телефону в тюрьму будет вполне достаточно. Вы можете отдать распоряжение о переводе и предупредить, что вскоре прибудет человек от вас с лекарством для русского арестанта. А я доставлю его сам.

Делегат с нескрываемым раздражением посмотрел на настойчивого иностранца. Он явно не ожидал от него такой деловой хватки. Тяжело вздохнув, Червелло покрутил ручку аппарата и отдал короткие, отрывистые распоряжения.

— Всё, — бросил он, повесив трубку. — Можете ехать. Охрана предупреждена.

Поблагодарив сыщика, Ардашев покинул квестуру. Путь до Викарии занял не более четверти часа. В знакомой приёмной он передал коробочку с пилюлями дежурному офицеру, пояснив, для кого она предназначена. Тот, очевидно, уже получивший инструкции, лишь понимающе кивнул, не задав ни единого вопроса.

Покинув невесёлое заведение с решётками на окнах, Ардашев закурил сигарету и щёлкнул крышкой карманных часов. Теперь можно было заняться художником.

Найти экипаж оказалось несложно. Неподалёку дремал старик-извозчик. Его кляча, помнившая, вероятно, ещё времена Мюрата[39], устало поднимала то одну, затёкшую ногу, то другую.

— На холм Вомеро, синьор? О, это прекрасная прогулка! — воскликнул он по-французски, взмахнув кнутом. — Вы увидите лучший вид на наш город! За сущие пустяки, всего три лиры.

Ардашев, не торгуясь, кивнул и устроился на потёртом сиденье. Коляска, поскрипывая и подпрыгивая на неровной брусчатке, влилась в утренний поток. Поначалу они тащились по кривым улочкам нижнего города, где жизнь