Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Начнем с Омбы-Умбы. Проще всего допустить, что Омба – это просто искаженное в иноязычном произношении слово «Умба» (О и У вообще довольно легко взаимозаменяются). Или же это более архаичный вариант полутысячелетней давности, который может служить ключом к исходному значению имени этого поморского селения, а одновременно и реки Умбы, в устье которой оно стоит, и озера Умбозеро, откуда эта река вытекает, устремляясь к Белому морю (гидронимы, названия рек и озер, обычно древнее прочих топонимов).

Название Умбы иногда выводят (не слишком убедительно) из саамского слова «умп» – закрытый, объясняя это тем, что устье реки Умбы закрыто со стороны моря островом[26]. Но почему тогда от этого же слова, бытового и случайного, жестко связанного с географией беломорского берега, произошло имя огромного озера, далекого от моря, расположенного в центральной части Кольского полуострова, между высокими и священными для лапландцев Хибинскими и Ловозерскими горами? Сами Хибины, кстати, по-саамски назывались Умптэк. Почему всю реку (да еще и священные горы у ее истоков) назвали, исходя из конфигурации речного устья? В Лапландии реки чаще именуют по их «материнским» озерам-истокам. Но тогда изначальным во всей этой топонимической цепочке должно быть название Умбозера. Или Хибинского горного массива – Умптэк.

Если допустить, что вариант Омба архаичнее, чем Умба, то первая из этих словоформ ближе не к финно-угорскому, а к праиндоевропейскому корню *ombh-. По уточненным современным данным С.Л. Николаева (лингвистический портал «Вавилонская Башня»), эта протолексема имеет вид *(о) nAbh-, пуп, средоточие. В сакрально-географическом аспекте этот корень означает пуп земли, священный Центр Мира. Высочайший в Кольской Лапландии горный массив Умптэк-Хибины теоретически мог восприниматься как локальный субститут Мировой Горы и Центра Мира в сакрализованном ландшафте региона. Аргумент в пользу известной гипотезы Н.Р. Гусевой о былом присутствии исторических индоариев на Крайнем Севере? Не обязательно. Речь может идти о реликте еще более древней сохранявшейся на Севере ностратической языковой общности, поскольку упомянутая индоевропейская лексема проецируется, хотя и не с безусловной убедительностью, на ностратический уровень в форме *HVnPV (по С.А. Старостину), или *HEnPV (по В.М. Иллич-Свитычу). Перед губным согласным звук «н» легко переходит в «м», и ностратический по происхождению лапландский топоним, известный нам как Омба-Умба, мог самостоятельно (вне индоевропейской языковой истории) приобрести облик, сходный с поздними именованиями пупа земли (из них широко известны греч. ὀμφαλός и лат. umbo).

Nordenborg, расположенный, по Меркатору, напротив Омбы (Умбы), для глубинных лингвистических разысканий мало что дает: если это слово и обозначает какой-то неведомый ныне сакральный локус, то это ведь не воспроизведение, а германский перевод гипотетического древнего названия. А вот слово Berga (если не связывать его исключительно с германским berg, гора) чрезвычайно продуктивно (хотя и чревато омонимическими «ловушками»). Эта древняя словоформа – условно обозначим ее как *BRG, учитывая известную «текучесть», непостоянство гласных звуков, – в дискурсе сравнительной мифологии, наряду с лингвистическими данными, позволяет выйти на уровень верхнепалеолитической культурно-языковой общности.

По всей видимости, в таком контексте корень *BRG тогда мог соотноситься с образом священной твердыни, вознесенной на вершину Мировой Горы, расположенной на Полюсе Мира, на священнейшей Оси – недвижной, пребывающей в покое среди круговращений мирского бытия. Причем эта твердыня – «сияющая»: не углубляясь в подробности, можно сказать, что ностратическое языкознание «московской школы» (В.М. Иллич-Свитыч, А.Б. Долгопольский, С.А. Старостин) обнаруживает в весьма многообразной лингвистической матрице производных от корня *BRG (*BRK, *PRG, *PLK и т. д.) несомненный и очень древний оттенок сияния, белизны, а также благодати. А ведь это в принципе вовсе не вытекает автоматически из самого факта полярного символизма одного из аспектов этого образа (Мировой Горы) и относится к области не столько космологической, сколько религиозно-мифологической, – а может, и к сфере мистического опыта носителей ностратической протокультуры.

Но имеет ли все это хоть какое-то отношение к реалиям древнего Беломорья и к карте Г. Меркатора? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним: согласно универсальным законам священной географии, сакральный Центр Мира обладает свойством трансляции, переноса, или мультипликации, умножения. Символическим Центром Мира в традиционной культуре этноса могла считаться (и это не профанация!) особой формы гора (не обязательно самая высокая), или холм возле любого селения, или просто та точка на временной охотничьей стоянке, где вонзал в землю свой ритуальный жезл (один из символов Оси Мира) жрец или вождь.

В таком случае закономерен вопрос: есть ли в Беломорье, в районе Кандалакшского залива, помимо выложенных из камней лабиринтов (по ностратическим меркам, весьма поздних) какие-либо иные объекты, рукотворные или ландшафтные, которые можно осмыслить в таком ключе, как на карте Меркатора? Пожалуй, да: такие объекты существуют, причем именно в указанных Меркатором местах. Они обследовались автором этих строк в ходе индивидуальных маршрутов – и в рамках экспедиции «Гиперборея», и в более ранние годы. В пункте с многозначительным именованием Berga (по Меркатору) довелось побывать осенью 2003 г.

…Среди серых, замшелых, обросших зеленоватыми лишайниками каменных глыб по склону горы вьется узкая тропа, поднимаясь на Волосяную гору, что в нескольких километрах к востоку от Кандалакши. Место это замечательно уже тем, что на берегу моря именно здесь расположен Кандалакшский лабиринт; над ним возвышается крутая гора Крестовая, и, возможно, она некогда воспринималась, вместе с лабиринтом, как единый ритуально-ландшафтный комплекс. На вершине горы в 1994 г. автором этой книги была обнаружена небольшая и явно древняя, квадратная в плане выкладка из валунов, вероятно, того же возраста, что и лабиринт. В глубину материка, на север, склоны горы понижаются. Там через перевал проходит современная дорога на Умбу (вдоль северного берега Белого моря), а за этой дорогой, среди ущелий еще сохранились старинные, «первобытные» тропы, одна из которых ведет на Волосяную гору.

Разумеется, сейчас это лишь дорога охотников и сборщиков ягод; нет сомнения, что таковой она была и в прошлом. Впрочем, это вовсе не означает, что по ней не могли ходить и к каким-то здешним святым местам. Ощущение особой сакральности, торжественности самого этого пути на гору нарастает, когда тропа покидает поросший тайгой склон и приводит путника в царство скал и горной тундры. В хаотичном на первый взгляд нагромождении серых утесов, среди которых приютились искривленные ветрами золотые осенние березки и пламенно-рдяные невысокие рябины, вдруг вырисовывается настоящий скальный коридор, или галерея с отвесными стенами. Тропа вьется по ее дну (или все-таки полу?), а стены постепенно приобретают все более правильную форму – слегка наклоненные, как у северорусских крепостей или тибетских горных монастырей, но поверху скругленные, сглаженные невероятно долгой чередой веков. А потом становится видно, что эта галерея входа ориентирована точно на вершину горы впереди и к тому же – по оси запад – восток,