Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Труд промыслового охотника тяжёлый и опасный. Плывёт ли он порожистой рекой, бредёт ли по перволедью или скалистым горным склонам, встречается ли с кабаном, с медведем, с лосем – повсюду он часто рискует жизнью. Много километров он проходит по лесным тропам. В зимнюю стужу ночует под открытым небом у костра. С годами вырабатываются у него стойкость, воля и знание таёжной жизни.

Хорошо, когда стоишь табором и зимовейка успевает за несколько дней просохнуть. Утренний сон – густой и сладкий, несмотря на, выражаясь слишком умно, спартанские условия приходится разгонять свежим, выпавшим за ночь, снегом. Черпает его заскорузлыми пальцами юный зверобой и кидает пригоршнями в чумазое лицо. Лишь бы быстрее прогнать остатки сна, перекусить куском мёрзлого хлеба и холодной вареной картофелиной и вновь торопиться на охотничью тропу. Война, война, война проклятая! Проклятые фашисты!..

Ну, ничего, ребятушки, вы сибирской породы, сможете выдюжить! Немножко осталось потерпеть до окончания зимнего промыслового сезона. Уже весна наступает на пятки. Близится март, который сменит последний зимний месяц с его ночными метелями и режущим лицо дневным хиусом. Вернувшись домой, можно отпариться в жарких банях, отхлестаться всласть берёзовым веником, отпиться сполна живота горячим чаем вприкуску с рафинадом, который матеря тщательно складывали в отдельный мешочек и убирали подальше с глаз от малой ребятни…

– Дядя Матвей, пока мы тут, в тайге, промышляем, волки к деревне подступают, – рассказывал, вернувшись из дома со съестными припасами, Евсейка. Один из путиков находится сравнительно недалеко от села. Точнее, зимовейка, в которой таборились промысловики. Километрах в двенадцати, если срезать дорогу по распадку, а там через увал и по замёрзшему руслу реки. Евсейке и ещё двум ребятам-ровесникам на охотничьих лыжах совсем пустяк не пустяк, но дело недолгое. До дома, там ночь-день-ночь погостить – и в обратный путь с полными котомками в надёжном сопровождении двух собак. Припасы – это хлеб, вареная в кожуре картошка, чай, немножко сахара-рафинада, соль. Хочется, конечно, ребятам ещё побыть дома с мамками, младшими братишками и сестрёнками, но надо возвращаться в тайгу. Бригада дожидается, дядя Матвей переживает. Ранним утром встали Евсейка и его приятель на лыжи. Нависший над деревней морозный туман искрился в холодных лучах восходящего солнца. Серебристый иней оседал на проводах электролинии и ветвях диких яблонек пушистым кружевом. Протоптанные дорожки вдоль деревенских улиц припорошило за ночь тонким скрипучим снежком.

За каждым поворотом реки всё шире раскрывались картины горной девственной тайги. По крутым южным склонам – увалам – встречались осыпи камней и скалы. Обширные поляны чередовались с берёзово-сосновым лесом. На ярком солнце искрились сугробы снега.

Среди молодого сосняка и осинника встречались многочисленные заячьи тропы. Охотясь на рябчиков, зайцев и глухарей, сюда часто наведывались рыси и росомахи.

В широких падях чернели заросли ерника – кустарниковой карликовой берёзы. На увалах, южных склонах, росли густые сосняки. Местами по низинам стояли хмурые пихтарники, а по сиверам по-прежнему частила лиственничная тайга.

В верховьях реки на склонах пологих сопок появились кедры. За ними выше – редколесье, сухостой, завалы камня, кедровый стланик и, наконец, на высоте полутора километров – гольцы. К полудню позёмка усилилась. Зашумела на склонах тайга. Посыпался косой колючий снег. За ним скрылись дали, ближние сопки и берега реки.

– Валюху мою успел проведать? – спросил дядя Матвей, помогая Евсейке снимать с плеч тяжёлую поклажу.

– Успел.

– Как там?

– Нормально. Правда, слышит иногда волчий вой по ночам. Говорит, что жутко иногда становится. Аж мороз по коже. Да вы шибко, дядя Матвей, не переживайте, Валюха девка боевая.

– Боевая-то боевая, да всё равно тревожно. Что, говоришь, волки-то?

– Обнаглели серые. У некоторых в стайки залезли, попортили животину. Утром бабы голосят, слезами обливаются. У которых мужиков-то нет дома. Волки как чуют, к кому забраться. Ещё подбирались к колхозной ферме, но там сторожа с берданами. Отогнали. Туда волки не суются. Я же говорю, лезут, где безопасней, к домашней скотинке на подворья…

– У тебя-то, Евсейка, и остальных ребят как дела дома? – Матвей Прокопьич обвёл руками столпившихся гурьбой вокруг Евсейки остальных парнишек. Они поначалу дёргали Евсейку за рукава, как, мол, у моей мамки, у моей.

– Пронесло пока, – успокоил тот. – А, забыл, у вашего соседа, у дядьки Ермохи серые тоже было попытались.

– Ну?

– Так выскочил из избы Ермоха с вилами, шуганулись волки со двора.

– Вон оно как, – удивился Матвей Прокопьевич и покачал головой.

– Как с вилами?

– Почему с вилами?

– А с топором бы ещё ловчее!

Посыпались градом ребячьи вопросы.

– Не скажи, тут как раз вилы и нужнее, заместо рогатины, – объяснил Евсейка. – Дядька Ермоха-то вилы в сенях специально для такого дела держит…

– Да, рискованно, хоть и с вилами, – опять покачал головой Матвей Прокопьевич.

…Ещё с лета мужики вели разговоры о том, что в этом году может прибавиться волков. По осени серые стали встречаться то на реке во время рыбалки, то в полях. Видно было, что зверь этот расплодился и живёт вольготно, чувствуя себя хозяином. А глубокой осенью, уже после Покрова, волки стали приходить в деревню. Усядутся тёмными тенями за огородами и ну тянуть свою песню. Собаки дворовые, не таёжные, лежат по конуркам и делают вид, что спят, не слышат. А когда снега навалило, серые разбойники осмелели. Начали крайние деревенские стайки пробовать на прочность. Без труда им было раскрыть крышу, раздвинуть жерди и учинить разбой…

* * *

Путь лежал вдоль реки. Местами на ней клубились полыньи, казалось, что огромный кипящий котел работает среди заснеженного льда и торосов. Густой пар над полыньей кажется черной, и постепенно рассеиваясь, белеет. В тихую погоду поднимается вверх, а в ветреную стелется понизу, закрывая все, что попадает в его полосу. Лес у полыньи особенно заиндевелый, белый, на кустах – плотная бахрома куржака. И без того густые тальники кажутся непроходимыми, и только внизу, под кроной кустов, кипит жизнь. Там проходят выбитые тропы лисицы и росомахи, щели и надувы по обрывистому берегу обследует горностай. Идти пришлось по скованному льдом руслу реки. На мелких перекатах река перемерзала много раз до дна. Запруженный поток шёл поверх льда, сносил сугробы и снова застывал. Река кипела, и становились наледи. По ледяной дороге идти было легко и не опасно. За каждым поворотом русла перед охотниками всё шире раскрывались картины горной девственной тайги. По крутым южным склонам-увалам встречались осыпи камней и скалы. Обширные поляны чередовались с берёзово-сосновым лесом. На ярком солнце искрились сугробы снега. Изумрудный полог бора казался кружевным. Среди молодого сосняка и