Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– И что дальше было?

– Окончил курсы при механических мастерских в области. Да я эти машинки сызмальства наизусть, можно сказать, изучил. Мама такая рукодельница была и шила прекрасно. И платья, и рубашки, да что хочешь. Обращались к ней люди с заказами. Пока не заболела. Стал нужен уход. Когда уже сильно стала болеть, то несколько раз утром задержаться пришлось. Пока лекарства приготовишь, а там как раз её сильно приступы стали мучить, приходилось бегать за фельдшером. В общем, всё это обернулось опозданиями на работу. Мастер как мог прикрывал, но на вахте, то есть на проходной, ввели запись опоздавших на работу. Так вот и спалился… Дали срок. Почти перед самой войной. Пять лет. Я в тюрьму, а мама вскоре на кладбище…

* * *

Марк Тюнин. Многие охранники в прошлом были заключёнными. В начале 1930-х годов обычной практикой было переводить хорошо ведущих себя осуждённых в охрану, а некоторые поднимались и выше. Самой яркой в этом смысле была, видимо, карьера Нафталия Френкеля, но есть и другие примеры. В 1938 году более половины административных работников и почти половину сотрудников охраны Белбалтлага составляли бывшие заключённые.

В иерархии можно было не только подниматься, но и опускаться. Если зэку сравнительно легко было стать охранником, то верно и обратное…

Тюнин, знавший, что Мальков осуждён за троцкизм и контрреволюционный заговор, считал, что обиженный на советскую власть будет предан идее побега и следовать общему плану до конца. Возможно, будь на месте Тюнина настоящий чекист, он бы ни за что не поверил в то, что Мальков действительно мог представлять какую-то угрозу советскому строю, находясь на службе в управлении НКВД одной из областей Восточной Сибири. Загребли, так сказать, под общую гребёнку. Просто не повезло этому сержанту госбезопасности Малькову. Почему такое происходило, чекисты прекрасно знали. Сами со страхом примеривали подобное на себя, судорожно потея от одной только мысли об этом.

Сначала Николай был уверен, что причиной бунта и побега могли стать слухи о грядущих массовых расстрелах заключённых и вольнонаёмных в связи с тяжёлым положением на Западном фронте в борьбе с Германией и угрозой оккупации с Востока Японией. Особенно эти слухи усилились с якобы полным поражением Красной армии под Москвой.

Ко всему дошли и слухи о том, что в начале войны не все тюрьмы успели эвакуировать. Планов эвакуации не было, она проводилась в лихорадке и панике, нередко под немецкими бомбами. «Известные транспортные затруднения» означали, что люди задыхались до смерти в переполненных вагонах, что немецкая авиация уничтожала их в пути.

В ходе таёжного перехода к Большой земле зэки узнают о том, что одновременно через тайгу и сопки пробирается окольными путями другой отряд зэков, которые по той же схеме вырвались из лагеря на вольные просторы. Это наводило на серьёзные размышления. Николай ломал голову, какова цель восстания? Конечная цель? Тюнин и пахан не посвящали в подробности. Просто так вырваться на свободу и разбежаться? Слишком просто, да и небезопасно. Поскольку в итоге большинство зэков либо переловят, либо перестреляют, как куропаток.

Объявленный привал затягивался. Люди пили почти пустой кипяток, слушая урчание собственных животов. Голод озлоблял людей с каждым часом. Привал затягивался. Николай решил рискнуть.

– Что происходит, Марк Захарович?

– Что? – непонимающим голосом переспросил Тюнин. Он и сам выглядел неважно. Серый шарф болтался на худой шее. То и дело он утирал им землистое лицо, словно пытаясь пригладить заросшие щетиной щёки и подбородок.

– Почему остановились?

– Впереди жильё, – промолвил Тюнин, кивая на плотную стену лиственничного леса.

– Деревня?

– Чёрт его знает. Может, прииск, может, оленеводы на стоянке.

– Так проще простого выслать разведку. Я могу, – предложил Николай.

– Выслали уже.

– Разве?

– Выслали-выслали, – повторил Тюнин.

– И кому же доверили?

– Пахан ушёл и с ним ещё двое.

– Давно?

– Часа полтора.

– И что дальше, Марк Захарович? – как можно спокойней спросил Николай.

– Ждать надо.

– Люди ропщут.

– Вижу, – вздохнул вдруг Тюнин. – Ранняя весна, хрен какую живность подстрелишь. Да и опасно. Можно сказать, почти вышли на Большую землю. Теперь бы еды да подкрепиться.

– А дальше?

– Дальше всё по плану. Я вижу, пора открывать карты. Отойдём-ка.

Тюнин с Мальковым удалились от табора в гущу леса.

– Значит, такой расклад, – продолжил Тюнин, присев на полусгнивший пенёк от разбитого, видимо, молнией дерева. – По моим сведениям, впереди должен быть посёлок приисковский. Нас сейчас в первую очередь интересует их продовольственный магазин. А во вторую очередь приисковская касса и сейф.

– Какой сейф? – не понял Николай.

– На каждом прииске такой имеется. А что в нём, догадаться нетрудно.

– Да, труда не составляет, – согласился Николай. – Золотишко?

– Оно самое. Тщательно отмеренное на весах, разложенное порционно по мешочкам и опечатанное сургучом… Но и это не главное. – Тюнин замолчал и сделал долгую паузу.

Николай терпеливо ждал, вглядываясь в землистое, слившееся с серым цветом шарфа лицо бывшего начальника лесопункта. В этот момент со стороны табора раздался свист. Кто-то давал сигнал, потому что Тюнин резко встрепенулся и со словами «Пахан вернулся» вскочил с пенька.

– А главное-то что? Марк Захарович?!

– Потом, потом! – махнул тот рукой в ответ. – Давай поспешай за мной!

…Чем ближе к Большой земле продвигалась таёжными распадками, преодолевая, обходя непролазные буреломы и карабкаясь по крутым склонам сопок, ватага беглых, измученных голодом и холодом, тем заметнее она редела. После ночёвок делали утреннюю перекличку, благо Тюнин предусмотрительно захватил с собой арестантский журнал учёта лагерного контингента. На многие и многие фамилии ответом было тягостное молчание. За ночь люди безмолвно растворялись в таёжной чаще. Из почти двух сотен беглецов оставалось около пяти десятков оборванцев.

– И на что эти гаврики надеются? Даже волков перестали бояться. Совсем, что ли, нюх потеряли? – вопрошал поначалу, ругаясь и негодуя, бывший начальник лесопункта. Пахан большей частью отмалчивался, сверля колючим взглядом всех, кто его окружал. Со стороны было заметно, что пахан внутренне для себя тоже встал перед выбором. И это было для него необычайно трудным делом, мучительным. С одной стороны, подорвать когти и сбежать, как это сделали Седой и фиксатый, было западло. С другой стороны, оставаться и дальше в полной неизвестности, страхе за свою жизнь становилось уже даже для пахана невмоготу.

– Хорошо, хоть остатки харчей не спёрли, – успокаивающе молвил очкарик.

– Её почти и не осталось, – устало сказал один из зэков.

– Чего не осталось? – переспросил очкарик.

– Чего-чего, жратвы.

– Так и говори, что харчей, – поправил очкарик.

– Какая, на хрен, вам разница?! – раздражённо оборвал никчемный спор Шпала.

– И то правда, – согласился очкарик. – Однако скоро начнём