Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Глянь-ка, – тихо произнёс, указывая рукой.

– Чего тут?

– Глянь-ка, – повторил крепыш.

– Кажется, следы собачьи. Значит, деревня недалеко! – оживился очкарик.

– Как бы не так, – возразил крепыш.

– Что не так? – насторожился очкарик.

– Не собачьи это следы, а волчьи.

– Как волчьи? – удивился очкарик.

– А будто ты не слыхал ночью, как они воют?

– Кто? Волки, что ли?

– Не слыхал?

– Нет. Спал я.

– Спал он. И холод ему нипочём, – хмыкнул крепыш.

– А я калачиком свернулся, – пояснил очкарик.

– Самый натуральный волчий след, – продолжал крепыш, не отрывая взгляда от увиденного. – От следа собаки он отличается размерами, удлинённой формой и плотно сжатыми от боков пальцами.

– И что означает этот след?

– Означает одно, что за нами идёт стая волков.

– Но здесь нет множества следов! Какой-то одиночный?! Наверное, отбившегося от своих волка? – неуверенно предположил очкарик.

– Как бы не так, – опять той же фразой возразил крепыш. – Это не отбившийся волк, а волк-разведчик. Стая же находилась где-то неподалёку, пока этот вынюхивал наш табор.

– Во как! – удивился очкарик.

– Эй вы, там! – услышали они чей-то голос. – Кого там разглядываете? Кончай базар. Выступаем!

* * *

Через пару дней случилось страшное событие. Отряд зэков наткнулся на обглоданные человеческие кости. На месте недавнего таёжного пиршества рядом с останками валялись окровавленные клочья одежды. Если челюсти ротвейлера можно сравнить с тисками, то челюсти волка – это очень острые ножницы. За какую часть тела схватит, то и откусит махом.

На ближней лиственнице метрах в двух от земли висел на сучке вещмешок.

– Смотри-ка, не всё успели фраера сожрать! – тряхнув вещмешком, в котором стукались, перекатываясь, консервные банки, радостно доложил пахану один из зэков.

– А вот и нож! – воскликнул другой зэк. – Пахан, гляди, твой нож!!

– Сучары, – презрительно глянув на останки убиенных, глухим голосом отозвался пахан, засовывая глубоко за голенище сапога вновь обретённый нож. – И где лежал?

– А вон у башки Седого.

– И как различил, что Седой?

– У Седого две железные фиксы на зубах спереди, – кивнул зэк на изглоданный в побуревшей засохшей крови череп с оскаленным ртом.

– А я им, падлам, доверял, – выдохнул пахан и смачно сплюнул себе под ноги.

Окружившие поляну зэки понимающе молчали.

* * *

– Эй, приятель, вставай, кипяточек подоспел, – позвал очкарик бедолагу с порубленной рукой.

Тот не откликнулся, продолжал лежать на еловом лапнике на правом боку, прижав к себе пораненную руку.

– Да ты живой там? – спросил очкарик, ставя на пожухлую прошлогоднюю траву консервную банку с закипевшей на костерке водой из растопленного снега.

Бедолага встрепенулся, повернул голову. Затем привстал, опираясь на здоровую руку.

– Осторожно, горячо, – предупредил очкарик, протягивая банку.

Бедолага, сдерживая стон, сел на лапник, выпрямив спину. Здоровой рукой принял банку. Подул на кипяток, сделал пару маленьких глотков.

– Заварить бы чем? – мечтательно произнёс очкарик. – К сожалению, нечем, – развёл он руками. – Не повезло нам, что ещё не лето, а только ранняя весна. Хотя какая там весна? По сибирским меркам март можно определённо считать продолжением зимы. Снег ещё везде лежит по низинам. Хорошо, что хоть пахан разрешил костры разводить, иначе всем бы нам хана. Простуда не даст себя долго ждать. Что, болит? Нисколько не легчает?

Бедолага мотнул головой.

– Давай-ка поглядим, что у тебя там? – предложил очкарик.

Он медленно размотал длинный грязный лоскут.

– О-хо-хо. Кажется, нагноение идёт. Сразу всех пальцев… Чем же можно помочь? – очкарик растерянно шарил глазами по стволам ближайших деревьев, по веткам кустарника. – На худой конец, сменить бы перевязку, да где найти кусочек чистой ткани? Знаю некоторые народные средства при нагноении, да толку-то?

– И какие это средства? – подал голос крепыш, молчавший до этого. Его звали шпалой.

– Квашеная капуста, толчёная кора калины, мёд, кашица из листьев подорожника, прозрачная плёнка, которая есть в репчатом луке. Продолжать?

– Хватит, – оборвал шпала. – Чего ему душу травить? – кивнул он на бедолагу, который глотал быстро остывающую горячую воду.

Очкарик, сидевший до этого на коленках на лапнике, энергично вскочил на ноги.

– Пойду посоветуюсь!

– С кем? – мрачно усмехнулся шпала.

– С паханом.

– Ну, валяй.

* * *

– Шпала, можно спросить?

– Ну?

– А откуда у тебя такая кликуха? На железной дороге работал?

– Работал.

– И кем же?

– Кочегаром на паровозе.

– А почему шпала?

– Паровозы по рельсам ездят?

– Ну да.

– А рельсы на чём лежат?

– На шпалах.

– Ну вот. Уже и не знаю, кто меня так назвал в лагере. Услышал, что железнодорожник, ну и приклеил кликуху.

– Да ты и по внешнему виду как бы вон какой здоровый и крепкий по сравнению с доходягами, – заметил очкарик. – Повезло мне, когда нас поставили на раскорчёвку пней.

– Здоровый я был до лагеря…

– Как-то никогда не спрашивал, за что именно 58-ю схлопотал? Я вот за несколько опозданий на работу, а ты за что?

– Портрет вождя уронили с паровоза…

– Как уронили? – удивился очкарик.

– Не то что уронили, он сам слетел. Как раз вели эстафетный поезд на Первое мая. В самый праздник это случилось. Уже въехали на станцию, уже почти остановились у перрона, портрет и слетел.

– Просто сам по себе?

– Видно, плохо закрепили.

– И что?

– И вот теперь я здесь. Вот на этой поляне. Сижу рассказываю тебе. – Шпала развёл руками. – 58-я статья. Агитация, направленная на ослабление советской власти.

– У меня контрреволюционный саботаж, – уточнил очкарик.

– А ты где трудился? – поинтересовался, в свою очередь, Шпала.

– Швейная фабрика. Наладчик швейных машинок. Да-да-да. Причём считался неплохим мастером своего дела. И план перевыполняли наши девчата, и цех наш вообще ходил в передовых. Многие работницы фото имели на доске почёта, – с гордостью ударился в воспоминания очкарик, оживляясь в лице.

– Женат?

– Что, простите?

– Женат, говорю?

– А, нет. Не успел.

– Как же так? В цветнике сидеть – и никого не опылить?

– Что, простите?

– Я говорю, невест-то в цехе, наверное, с лихвой было? Сам же о девчатах только что вспоминал!

– Девчата – это да. Весь цех в девчатах, только мы с мастером мужчины. Мастер, правда, уже пожилой был дяденька, он ещё до революции в Иваново-Вознесенской ткацкой мануфактуре начинал.

– Ну а тебе, молодому, что же мешало? Если, конечно, не секрет?

– Не секрет. С мамой мы жили. Вдвоём. Отца я и не помню. Он был шахтёром. Умер, когда я совсем ещё маленьким был. У нас городок невеликий. Два производства всего и имелись. Шахта угольная да фабрика швейная. Я, наверное, тоже бы в шахту подался, но мама сказала, что ей отца достаточно. Потеряла мужа молодым, поэтому единственному