Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Отчитав пахана, Тюнин немедленно направлялся в сторону пищеблока, точнее, продовольственного склада. Заведующий, услыхав, как начальник разносит в бараке пахана, судорожно соображал, куда бы спрятаться, чтобы не получить в прямом смысле по морде. Тюнин нередко практиковал такую меру воспитания своих подчинённых. И надо сказать, этот метод имел определённый эффект. Был достаточно действенным. Пахан, получивший статью примерно за то, что и в своё время пахан, не мог взять в толк, отказывался понимать, за какие такие заслуги Тюнина возвели в столь высокий ранг?

Прятаться на территории лесопункта от начальника лесопункта – дело бесполезное. Бить начальника продсклада на этот раз Тюнин не стал. Подержал для острастки того за грудки, тихо произнёс прямо близко-близко в лицо:

– Ещё раз отпустишь пахану сахар или хлеб или хоть одну консервную банку, зубами уже не отделаешься, прибью на месте! Уразумел, падла?

– Да, понял я, понял, Марк Захарович! – пытаясь вырваться из крепких рук низкорослого, но крепко сбитого Тюнина, прохрипел тот.

– Продукты скоро и нам самим очень сильно понадобятся, – сказал вдруг доверительно Тюнин.

А у заведующего, который тоже был из бывших сидельцев, отбывших свой срок, будто язык прилип к нёбу. Ничего, конечно, не поняв из сказанного начальником, он несколько секунд молча глядел на него, не моргая.

– Ну, что застыл?

– Я, я…

– Головка от… противогаза…

– Можно идти?

– Можно, – неожиданно смягчившись, ответил Тюнин. – И смотри там в оба!

– Да понял я, понял, Марк Захарович! – встрепенулся тот и заспешил в сторону пищеблока.

– Понял он, понял, – передразнил его Тюнин вслед. – Ни хрена ты не понял…

* * *

Видавшие виды каторжники, волею ли судьбы или по счастливому расположению звёзд, оказавшись после «лютых» в прямом и переносном смысле северных лагерей в этом лесопункте, признавались, что попали на курорт. Они рассказывали зэкам о жутких условиях, которые смогли повидать, пережить и очутиться благодаря неведомо каким силам здесь…

…Нормы выработки непосильные. Кто их выполнял, тому 1200 граммов хлеба. Большинство норму не вытягивали. Им – 300 граммов, горбушку, как говорили зэки. Приварок – суп из ячневой крупы, заправленный треской. Голод, изнурительный труд. Холод. Разные заболевания. Сидельцы со стажем, побывавшие в других лагерях, рассказывали о труппах, которые складировали у специально отведённого барака. Потом на санях их отвозили в карьер, где заваливали мёрзлой землёй и камнями.

– Случались ли побеги? – спрашивал Мальков.

– Случались, – отвечали ему. – Восставшие беглые во время одного из крупных бунтов по пути к Большой земле уничтожали эвенков, якутов за то, что они выдавали властям беглых за денежную награду, а чаще – за водку.

– И что с этими восставшими? Добрались до Большой земли?

– Нет. Всех перебили.

– Всех до одного?

– Да. Назад в лагерь никто не вернулся…

…От голода люди набрасывались на мёрзлую картошку, разложившуюся под открытым небом. Своей гнилью она вызывала поголовную дизентерию и поносы, вслед за которыми люди умирали, как мухи. В подвешенных над кострами котлах варили вонючую, не раз перемёрзшую треску и не раз уже оттаявшую. Её раздавали в разваренном виде прямо в грязные руки.

– Хлебушка бы? – наивно пытался спросить кто-то из вновь прибывших по этапу.

– Весь хлеб на фронте. Всё для фронта! Всё для Победы! Жрите рыбу с лепёшками – и говорите спасибо! – рычал на раздаче дежурный из числа так называемого обслуживающего персонала.

Вместо хлеба в этих же подвешенных котлах пекли лепёшки. Полусырыми и горячими их выдавали по одной на человека. Голодные люди их проглатывали с жадностью и тут же хватались за животы.

– Что?! Невкусно?! – изгалялся над скорчившимся на земле доходягой подошедший охранник. – Пирожных захотелось? А ну-ка, встать, контра! – Вертухай шарил ладонью по прикладу карабина…

* * *

– Слышь, фраерок? Не слышишь, что ли? – кто-то поздним часом, после отбоя, когда в бараке раздался первый храп, теребил сзади за плечо. Николай перевернулся на другой бок. Зэк с корявой физиономией, но при этом блестящей, видно, золотой, фиксой глядел в полумраке на Николая.

– Ну?

– Не нукай, не запряг, – покосился тот, укладываясь рядом.

– Чего тебе? Спать надо, – чертыхнулся Николай.

– В гробу выспимся, – перешёл на шёпот зэк.

Николай промолчал.

– С вертухаями надо ухо востро держать.

– Как это?

– Следить за базаром. Понятно?

Николай вспомнил, что видел этого фиксатого среди блатных за спиной улыбающегося урки на обмене одежды на продукты.

– Вижу, что непонятно, – продолжал фиксатый, примостившись рядом. – Случай один расскажу. Слушай и на ус наматывай для своей же пользы. Короче, в одном из лагерей зимой весь барак уголовников, то бишь, как нас называют, блатных – отказался выйти на работу. Это грозило срывом производственного плана, за который администрацию лагеря по головке не погладят. Поэтому начальник, то бишь кум, сам пошёл в барак разбираться.

– Почему не работаете?

– Холодно, начальник, не пойдём!

– Хорошо. Тогда скажите, какую работу согласны выполнять?

Один из зэков с нар, сказал потягиваясь:

– Эх, сейчас покосить бы!

– Значит, косить будете?

Целый хор голосов с нар:

– Будем, будем!

– Слово даёте?

– Даём.

А у блатных закон – если дал слово, то умри, а выполни. Начальник сел на коня и три дня мотался по округе, пока не нашёл подходящее по размерам замёрзшее озеро, сплошь заросшее камышом.

Блатному бараку раздали косы и сказали: «Дали слово косить, так косите!»

Делать нечего, блатные взялись за косы и по пояс в снегу начали косить камыш. В конце дня стали умолять: «Начальник, освободи от слова!»

Начальник освободил от слова и заставил выкосить всё озеро, фиксатый замолк, глядя на Николая. Тот молчал.

– Ну? – спросил фиксатый.

– Что?

– Короче, мораль сей басни такова, что в разговоре с вертухаями, особенно с кумом, надо всегда ожидать подвоха…

– Я так понимаю, что здесь ожидать подвоха надо не только от начальства, но и от блатных.

– Нас сравнивать с вертухаями западло, – зашипел фиксатый.

– Ладно, не обижайся, – миролюбиво вполголоса отозвался Николай.

– Тут обижаться тоже западло, – недовольно пробурчал тот.

– А что тогда не западло?

– Ну, ты шибко-то не наезжай, – предупредил фиксатый. – Ненароком рога обломаешь.

– Понятно.

– Вот и зашибись, что понятно, – уже миролюбиво сказал фиксатый. – Вообще, жить здесь по понятиям – себе же в кайф выходит.

– На это, наверное, время надо? – предположил Николай, решив про себя прикинуться этаким простачком.

– Какое время?

– Чтобы все эти понятия запомнить.

– Ты, фраерок, теперь одно запомни, что времени здесь не вагон, а только маленькая тележка. Сегодня ты глядишь на белый свет, а завтра белый свет глядит на тебя, жмурика. Короче, дрыхни, – фиксатый отполз, слез с нар и