Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Предложено печатать карточки централизованно в одном месте, то есть в типографии областной газеты.

– А раньше печатали?

– В ряде типографий районных газет.

– Понятно! Больше типографий – больше возможности для всякого рода местных мошенников из числа полиграфистов. А что решили и по карточкам промтоварным?

– То же самое.

– Ладно. Можно считать, это дело мы с милицией уже взяли под контроль. Кстати, с кадрами у них проблема. Многие ушли на фронт, хотя, чёрт побери, здесь, в тылу, тоже хватает дел.

– По привлечению в органы милиции новых людей с производства мы работу активизировали.

– По этому вопросу мне нужен отчёт, – строго сказал Харин.

По его заметно смягчившемуся голосу Лихонос понял, что разговор перетекает в более спокойную фазу. На душе заведующего военным отделом обкома ВКП(б) потеплело.

– Мне предстоит скоро докладывать наверх по своему ведомству, – продолжил Харин. – Как выполнили постановление Совета Народных Комиссаров СССР «О сдаче населением радиоприёмных и радиопередающих устройств»?

– В сельских районах, как выяснилось в ходе операции, число частных приемников было близко к нулю.

– А в областном центре?

– Город есть город.

– Это понятно. Поэтому особенное внимание надо по-прежнему уделять данному Постановлению. Использовать рейды, обходы. Не хватает милиции, привлекать общественников. Вы понимаете, что с территории Китая и Японии может быть организовано вещание на восточную часть Советского Союза. Ни в коем случае мы не должны допустить распространения среди граждан неофициальной информации о ситуации на фронте. Поэтому и было предложено всем жителям добровольно сдать радиоприёмники на ответственное хранение государству до конца войны.

– Ответственные товарищи это понимают.

– Надеюсь.

В кабинете зависла пауза. Харин раскрыл коробку «Казбека», пододвинул пепельницу. Лихонос только сейчас почувствовал прокуренный воздух кабинета и понял, что новый хозяин – человек курящий в отличие от предыдущего.

Харин как будто догадался о мыслях Ильи Николаевича.

– Что? – перехватив его взгляд на папиросу, спросил он. – Предшественник не курил и другим не разрешал?

– Курить здесь мне не доводилось.

– Ну, теперь можно, – махнул рукой Харин, чиркая спичкой. Другой рукой отодвинул пачку в сторону Лихоноса. – Угощайтесь.

– Спасибо у меня свои, – поблагодарил Илья Николаевич и, встав с места, пересел поближе к пепельнице.

Харин сделал подряд две глубокие затяжки и спросил: – Как вам вообще работалось с прежним начальником управления?

– С Исаем Исаевичем?

– Впрочем, – опять с хрипотцой заметил Харин, – раз уж с Исаем Исаевичем, значит, нормально работалось. Так ведь?

– Да, нормально. Приходилось общаться, вместе решать рабочие моменты.

– Это до войны, а с её началом? – Харин с хитрым прищуром неотрывно смотрел на Илью Николаевича.

– С её началом таких моментов стало гораздо больше.

– Разумеется, – согласился Харин. – А как вам его помощник?

– Мальков?

– Да! Сержант Мальков!

– Исполнительный товарищ. Что тут сказать?

– Совсем нечего сказать? – удивился Харин, щурясь от папиросного дыма. – А в курсе вы, что он изучал японский язык?

– Так вроде и Кондратюк изучал. По разговорнику, – совершенно спокойным тоном ответил Лихонос.

– А он не говорил, с какой целью изучал?

– Я не спрашивал, но и так понятно. Практически под боком Квантунская армия, не говоря уже об агентуре.

– Ну да, ну да. Действительно, под боком. И армия, и агентура, – согласился Харин и опять прищурился, хотя табачный дым уже растворился в воздухе. – И у Кондратюка теперь не спросишь. Далеко теперь товарищ от нас, – вдруг добавил капитан госбезопасности.

– Я могу идти? – спросил Илья Николаевич.

– Да. Конечно, можете.

После ухода Лихоноса Харин почему-то облегчённо вздохнул, понимая, что палку в отношении заведующего военным отделом обкома перегибать не стоит. Всё-таки партийную дисциплину никто не отменял, точнее, партийную субординацию.

«Хотя как сказать… – размышлял, оставшись один в тиши кабинета, Харин. – В тридцать седьмом в лёгкую можно было не только какого-то сраного завотделом, но и первого секретаря обкома завалить… Вот золотое-то времечко было…»

Под влиянием огромной власти многие чекисты чувствовали себя сверхлюдьми, хозяевами жизни и смерти как арестованных, так и тех, до кого они ещё не дотянулись. Избивая арестованных, чекисты кричали, что НКВД – выше прокурора и самого ЦК: «Органам НКВД доверяют, и они не нуждаются в контроле прокуратуры. Нам дана партийно-чекистская диктатура, что хотим, то и делаем с врагами. Враг народа вне закона», «Прокуроры и суд в наших руках, что мы им скажем, то и будет. А те прокуроры, которые за вас, они все сидят, их у нас в тюрьме целый совхоз», «Нам Москва всё разрешила, хоть самому Сталину пиши». Отношение к партийному руководству в годы террора было также высокомерным. Изрядно подвыпивший Ежов в июле 1937 года поучал награждённых чекистов, как им работать в новых условиях: «Чего вам бояться, ведь вся власть в наших руках. Кого хотим – казним, кого захотим – помилуем. Вот вы, начальники управлений, а сидите и боитесь какого-нибудь никчемного секретаря обкома. Нужно уметь работать. Ведь вы понимаете, что мы – это всё. Нужно, чтобы все, начиная с секретаря обкома, под вами ходили».

13

…Внутренний двор областного управления НКВД. Малькова втиснули в дверь и повели под конвоем вглубь тесного коридора. Прошли несколько поворотов и ввели в пустую камеру изолятора временного содержания. Из мебели были только три деревянных, соединённых в ячейку кресел, какие бывают в театрах или клубах. Дверь за сержантом захлопнулась, он услышал последние звуки запираемого замка.

Оставшись один, огляделся. Вверху камеры светилось небольшое окошко с решёткой. Стоял полумрак и жуткая тишина. Казалось, что замуровали в склепе. Этой мысли способствовало отношение к нему. Привезли, втолкнули, ничего не сказали, оставили одного. «Надолго ли это? Чего мне ждать?»

Ватная тишина давила и угнетала. Точно весь мир вымер…

В этой непроницаемой тишине задержанный – сержант государственной безопасности – Николай Мальков, помощник начальника областного управления НКВД, провёл весь световой день. «Похоже, что обо мне действительно забыли», – пульсировала в мозгу мысль.

Открыли камеру, когда наступили сумерки. Конвойный велел выходить, и Мальков пошёл к выходу впереди него. Опять пришлось петлять в лабиринте коридоров. У выхода конвоиру передали документы арестованного. Дверь отворилась. Его снова посадили в «чёрный ворон» и повезли в тюрьму. В камере, в которой он оказался, было человек десять. Большинство ждало отправки в лагеря. Его окружили, забросали вопросами. Когда он сказал о том, что не знает, за что арестован и обвинение не предъявлено, ему сразу и безошибочно установили 10-й пункт 58-й статьи – агитация против советской власти. Позднее это действительно оказалось так. На первый допрос к следователю вызвали через три дня после ареста. Следователь оказался незнакомым лейтенантом госбезопасности, худым человеком средних лет. Малькова