Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Постараться бы дожить, Исай Исаевич, – радостно согласился Мальков. – И, конечно, какие тут могут быть возражения!

– Дожить, конечно, было бы неплохо, – согласился Исай Исаевич.

– Товарищ майор, разрешите вопрос?

– Давай.

– А что вы думаете по поводу агента, задержанного при закладке тайника для японских спецслужб?

– Отчасти ответ, Николай, уже содержится в твоём вопросе.

– Не понял, товарищ майор.

– Исай Исаевич.

– Что?

– Имя-то и отчество у меня ещё имеется.

– Ах да.

– То-то же, – усмехнулся с лёгкой улыбкой Кондратюк. – Что же касается этого агента, поясню. Как ты сказал, тайника для японских спецслужб?

– Так точно!

– Именно японские спецслужбы затевают, очевидно, некую секретную операцию. С привлечение контингента исправительно-трудовых колоний северной линии. Так?

– Так.

– Скорее всего, японцы в таком случае делают ставку на заключённых, осуждённых за антисоветскую деятельность, иначе говоря, на политических… Или на уголовников? Или на тех и других? В любом случае и при любом раскладе ничего не меняется. Смысл понятен. Ставка делается на обиженных советской властью… Что касается агента, то дело передано военной контрразведке. Возможна его перевербовка.

– И тогда наша сторона сможет заставить играть противника по нашим правилам?

– Абсолютно верно!

– Чувствую, большие дела начинаются, Исай Исаевич. Как раз совпало, что и вы отбываете…

– Без начальства не останетесь, – успокоил Кондратюк. – Как говорится, свято место пусто не бывает.

– Так-то это так, но с вами как бы ловчее было бы.

– Ну, кончайте, товарищ Мальков, льстить, – с улыбкой сказал Кондратюк.

– Нет, вы не так поняли.

– Да всё нормально, я пошутил насчёт лести.

– А кого назначат? Может, из замов? – выразил надежду Николай.

– Нет, скорее всего, пришлют.

– Поточнее нет информации?

– Поточнее нет, но опять же повторю, скорее всего, из центра. Со свежим взглядом, так сказать, – заметил Исай Исаевич и почему-то вздохнул. – Конечно, желательно было бы поставить кого-то из местных, лучше приезжих знающий оперативную обстановку. Но, к сожалению, решать не нам.

– А мне уж на фронт, видно, не вырваться, – после зависшей в кабинете паузы тихо произнёс Николай. – Я вам завидую белой завистью.

– Не переживай. Как-то обещал тебе, что, если попаду на запад, помогу со временем и тебя к себе вытащить. Забыл?

– Нет, не забыл, – радостно оживился Мальков.

– Здесь тоже работы хватает. Не могут же нас всех отпустить на фронт? Ты ведь понимаешь?

– Понимаю, но хотелось бы успеть фашистов поколотить.

– Успеется. Война не завтра и не послезавтра закончится. Только-только отбросили их от Москвы. И сколько придётся ещё гнать? Теперь уже до Берлина.

* * *

…Осенью 1941 года свыше двух тысяч уголовников совершили побег из мест заключения и находились на свободе. Одиночные вооружённые побеги в любой момент могли перерасти в массовые выступления заключённых. Это прекрасно осознавало руководство ГУЛАГа, а также и то, кто в первую очередь мог стать инициатором таких бунтом. Зимой 1941/42 года ситуацию удалось переломить с помощью ряда жестких мер. Была издана «Инструкция о режиме содержания и охране заключённых в ИТЛ и колониях НКВД СССР в военное время». Она наделяла оперативно-служебные наряды охраны правом применять в ряде случаев оружие без предупреждения при побеге заключённых и их преследовании, при нападении на администрацию или конвой. Число побегов сократилось, но теперь беглецы без колебаний убивали конвоиров и мирных жителей, случайно оказавшихся у них на пути, так как прекрасно понимали, что им терять нечего.

Японская разведка, разрабатывая операцию по северной линии ГУЛАГа, рассматривала и вариант по привлечению белоэмигрантского движения, эмиссары которого прочно засели в Маньчжурии. Но этот вариант показался малоэффективным, требующим большего времени на подготовку, детальную разработку и реализацию.

Японцы изучили статистику, связанную с побегами из лагерей ровно за десять лет: с 1930 по 1940 год включительно.

Сам по себе стихийный побег, например, с Колымы считался безумием. Громадные расстояния, где волк – судья, медведь – прокурор, практически не оставляли шансов добраться беглецу до Большой земли. Особенно в зимний период, да и в летний – полчища гнуса и комаров или дикие звери могли сожрать любого, кто рискнёт ломануться с каторги.

Массовый же побег или восстание спецконтингента, организованное и направленное согласно утверждённому плану или схеме, разработанным японскими спецслужбами, давали определённую надежду создать хаос и смуту в глубоком тылу советских территорий.

* * *

Заведующий военным отделом обкома ВКП(б) Лихонос в последнее время чувствовал сердцем что-то недоброе. Вопросы катили снежным валом. Илья Николаевич чётко понимал, что чем дальше, тем сильнее будет возрастать напряжённость во всём, но только не уменьшаться…

Война породила новый вид преступности, связанный с продовольственными и промтоварными карточками. Они тоже стали предметами спекуляции. Их подделывали и воровали прямо в типографиях. Весной 1942 года было принято решение уйти от практики изготовления карточек в разных местах. Был определён один подрядчик – типография областной газеты. Карточки печатали там, причём на специальной бумаге. Карточки и талоны сами по себе создавали широкое поле для мошенничества и спекуляции.

Неспроста партийные органы называли вопрос снабжения хлебом «политическим». Дело в том, что наличие либо отсутствие в магазинах хлебобулочных изделий являлось для граждан своеобразным показателем ситуации в стране. Если, например, не хватало молока, спичек или соли, но еще имелся в достатке хлеб – значит, положение не было критическим. Такие продукты, как крупы, каши, соль и сахар, обычно население всегда держало про запас. Хлеб же – продукт скоропортящийся, его надо покупать каждый день. Поэтому отсутствие его в магазине воспринималось как предвестник голода со всеми вытекающими последствиями. С другой стороны, люди связывали эту ситуацию с тем, что дело в стране, и в частности на фронте, плохо. Перебои с поставками хлеба начались уже в конце июля 1941 года, а в августе хроническая нехватка хлеба и других продуктов стала ощущаться практически во всех городах Советского Союза. Из продуктов питания карточки вводились на хлеб, крупу, сахар, масло, мясо, рыбу, кондитерские изделия, а из промтоваров – на мыло, обувь, ткани, швейные, трикотажные и чулочно-носочные товары.

Особым вопросом заведующий военным отделом обкома ВКП(б) считал криминальную обстановку в области, поэтому отвёл ему особое место на совещании советского и партийного актива накануне нового, 1942 года.

– После начала войны в этом году в действующую армию отбыло более двухсот сотрудников комиссариата внутренних дел. И сколько ещё уйдёт? Рапорта с просьбой отправить на фронт пишут и пишут, – докладывал Илья Николаевич, выступая перед собравшимися. – Однако большинство добровольцев получили отказ, но это только пока получили отказ. Мобилизация и так заметно подкосила силы местной милиции. Больше всего это сказалось на работе уголовного розыска. Некоторые районные отделения милиции буквально