Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

приходилось приседать на корточки, зря теряли много сил. С большим трудом свалили несколько деревьев и вскоре вымотались совершенно. Голодные, пили «чай» из заваренной хвои без хлеба. Хлеб начальство выдать не разрешило. Всё время сушились на огне у нескольких костров. Потихоньку подрубали сучья. Подносили сушняк, поддерживали огонь костров. Но главная работа, валка леса, не двигалась. Так прошёл первый день на лесоповале. Сняли всех по сигналу. Быстро вечерело. Конвой торопил и покрикивал: «Сзади подтянуться! Не растягивайся!»

Наконец дошли. За забором обозначился контур лагеря, особенно ярко фонари освещали площадку возле домика вахты. Конвой ушел греться на вахту. Голодные, побежали в столовую, получили недоданный утром хлеб и съели горячую баланду, кое-как удовлетворились на время. Легли на нары, в чём были, в чём работали, другого выхода не было. Шапки тоже не снимали, она служила для тепла и вместо подушки. На следующее утро после удара о рельс многие подскакивали, другие – не спешили, потягиваясь спросонья, собираясь с мыслями. Прерывистый звон был слышен далеко, он не давал права не встать, грозил наказанием. Снова, как и вчера, раздался оглушительный голос помощника, изрыгающий ругательства и угрозы. Снова он остервенело лупил палкой опаздывающих. В холодном утреннем воздухе гремела матерщина. Все вдруг завозились, загалдели, стали выбегать из барака, благо одеваться было не надо. Все собрались в столовой. Получили пайку хлеба, заправились баландой и стали ждать развода.

Во время утреннего развода начальник подкомандировки предупредил бригадиров, чтобы они по возвращении с лесосеки сразу же докладывали, до прохода в зону, кто плохо работал…

Вечером бригадиры один за другим подходили к начальнику лагеря и рапортовали о дневной выработке, о тех, кто норму не выполнил и являлся отказчиком. Их – в карцер. Находились и такие «сильные духом», кто придумали «простой» способ вообще не работать. В лесу на пне топором отрубали себе пальцы, а то и вообще кисть руки. Вначале к подобным полусамоубийцам, их в лагере называли «мастырщиками», лагерное начальство относилось безразлично, мол, покалечил себя – и ладно, сам в ответе за увечье. Но когда случаи «мастырки» приняли массовый характер, вмешалось начальство. Безруких и беспалых стали судить лагерным судом, и к их срокам добавлялось по десять лет нового срока.

В лагере питание было скудное, хуже, чем в тюрьме. Сразу сели на 300-граммовую выдачу хлеба с миской баланды в день. Это при ежедневной изнурительной физической работе в лесу в неподходящей одежде. Все время думалось о хлебе.

Простых зэков окружали сытые, постоянно обеспеченные пищей, по-лагерному богатые блатные. На должности обслуги в лагере по инструкции ГУЛАГа назначались уголовники, социально близкие духу режима преступники. Воры, бандиты, насильники работали нарядчиками, кладовщиками, бухгалтерами, они держали экономику лагеря в своих руках. Все они были битые арестанты, понимали. Ни денег, ни вещей. Только то, в чём прибыли из тюрьмы. От голода многие меняли у уголовников свои крепкие вещи на худшие, изношенные. На такой обмен толкал голод, делали это, не задумываясь, смогут ли обойтись без крепкой одежды и крепкой обуви. Поесть досыта, дотянуть до весны. Барак, где жили уголовники, нельзя было сравнить с бараком политических, по обеим стенам были окна, стояли крепкие двухъярусные нары, было чисто и тепло. Горели электрические лампочки. На стенах висели репродукции. За большим столом сидели фраера в цветных рубашках, обедали. Ели из котелков наваристый суп, пили из кружек горячий чай. Поводырь повёл Малькова к свободным нарам в глубине барака, где должен был состояться обмен. Он не заметил, как подошел к нему улыбающийся человек. Николай обратил внимание на его седую голову. Вроде ещё нестарый, но уже седой. Никто из зэков не мог объяснить, почему этот человек поседел раньше времени, и что совсем нельзя было взять в толк, так это то, что он практически всегда улыбался. Порой выглядело это в суровой лагерной обстановке нелепо, хотя и отчасти объяснялось тем, что седой был на короткой дистанции у пахана. Точнее, был на короткой ноге с паханом. Естественно и просто седой спросил, что он продаёт. На Малькове были новый шевиотовый костюм, зимнее пальто с меховым воротником и крепкие ботинки фабрики «Скороход». Он решил произвести обмен в три приёма, один сейчас и два – потом. Только так можно было сберечь продукты. Рассчитывать приходилось только на карманы. Он распахнул полы пальто и предложил костюм.

– Пойдёт. Снимай, – лаконично скомандовал седой и тут же вынул из кучи лежащего на полу хлама потрёпанные хлопчатобумажные рабочие брюки и такую же куртку.

– Вот тебе двойка за твою двойку, – подытожил он, протягивая замену. И крикнул сидевшей поодаль «шестерке»: – Колька, принеси ему две пайки хлеба и два куска сахара!

Торговаться с ними было нельзя. Расчёты проводились по раз и навсегда установленной уголовниками таксе. Возражений не допускалось. В случае несогласия вещи просто отнимали, правда, без заменки не оставляли, говоря, что действуют справедливо. Когда уходил из барака, взяли обязательство сдать им пальто и ботинки не позднее чем через пять дней, но во второй раз он пришёл в барак раньше.

– Вот какой молодец! – похвалил Малькова уголовник-перекупщик, услужливо помогая снять пальто. Пальто пришлось ему впору. Надев его, он поднял воротник и заулыбался, глядя на Малькова. – Стоящая вещь! За это пальто я тебе добавлю лишнюю пайку и кусок сахара! – И, довольный, он велел своему помощнику выдать три пайки хлеба и три куска сахара. Сахар был колотый, кусковой, каждый кусок весил 50–70 граммов. Затем перекупщик взамен выдал заношенное, залоснившееся от грязи рубище, нечто среднее между пальто и телогрейкой. Мальков долго надевал его, не находя пуговиц и петель. А вместо своих «скороходовских» ботинок он через неделю получил две пайки хлеба, два куска сахара и пару стоптанных сапог.

…Спустя время с Мальковым произойдут удивительные события. Ему вернут прежнюю одежду… После оказалось, что благодаря начальнику лесопункта Марку Тюнину. Оказывается, этот Тюнин сам был из освободившихся. В конце 1920-х за ограбление банка сел на тринадцать лет. В 1939-м вышел и был допущен до власти. То ли уже не хватало служивых, то ли это был чей-то эксперимент, но так или иначе Тюнин третий год возглавлял лесопункт, занимавший передовые места по выполнению производственного плана среди остальных пунктов и лагерей северной линии ГУЛАГа. Пункт содержал около двухсот заключённых. Соотношение уголовных и политических было такое – две трети первых. Тем не менее Тюнин всеми силами и средствами придерживал уголовников от беспредела.

– Что?! Опять за старое?! – бешено вращая глазами, кричал Тюнин на пахана. – Дались тебе и твоим «шестёркам» эти тряпки! Немедленно