Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

бы то ни было долгосрочных планов развития – даже самых основных, что могут способствовать экономическому росту, например, снижения неравенства между регионами. Неспособность государств справиться с пандемией является самым ярким из современных примеров такого состояния.

Бесславная история нерешительности и неопределенности Бразилии в сочетании с раздвоенным обществом, в котором аферизм необходим для выживания, родила бразильский цинизм. Запад во все большей степени приходит к той же модели поведения. Кажется, не только нет выхода из капиталистической стагнации, но политику характеризует пропасть между народом и политиками, гражданами и государством. Правящий класс относится к массам снисходительно. Элиты называют любого, кто взбунтовался против современного порядка, расистом, сексистом или каким-нибудь другим делегитимизирующим словом. Они также распространяют фантастические теории заговора о том, почему электорат не проголосовал за их любимого кандидата – самый явный пример – «Рашагейт» в США. Этот феномен, названный синдромом срыва неолиберального порядка, лишь усиливает цинизм западной публики, которая погружается уже в свои конспирологические теории)[449].

Именно эта вражда между условными «патрициями» и «плебеями», которая, несмотря на подавляющее превосходство «патрициев» в ресурсах и спаянности, пока не разрешилась в пользу одной из сторон, начиная с 2016 года способствовала политической дисфункциональности США. Однако благодаря Трампу, как уже было сказано выше, США удалось закрепить антикитайский политический консенсус. Здесь американцы проявили бо́льшую прозорливость, чем англичане. Хотя они, подобно англичанам, в достаточной степени отравились собственной пропагандой, они быстрее очнулись от нее. Если Британская империя безнадежно упустила экономический взлет Германии и США и догматически следовала политике свободной торговли вплоть до 1931 года (то есть тогда, когда уже было слишком поздно), американцы оказались более реалистичными. Да, они упустили целое поколение, но осознали положение до того, как противник ушел в отрыв. Трамп, можно сказать, является американской, более успешной версией Джозефа Чемберлена, британского политика, предлагавшего на рубеже веков создать «Более Великую Британию», защищенную стеной таможенных пошлин имперскую федерацию «белых доминионов».

Хотя Трамп проиграл выборы 2020 года, они показали тщетность надежд Демократической партии на «постоянное демократическое большинство». У них не получилось создать единый «латиноамериканский» избирательный блок, несмотря на пропагандистскую кампанию против Трампа как расиста и врага латиноамериканцев.

Давно осевшие испаноязычные мигранты, равно как и испаноязычные во втором поколении без университетского диплома, ассимилируются нормами и культурой белых рабочих без университетского образования в своих регионах. […] Поскольку американцы склонны жениться внутри своего общественного слоя, это предполагает, что в США скоро могут появиться два плавильных котла: меньший по объему плавильный котел профессионально-управленческого надкласса с университетским образованием, преимущественно из белых и азиато-американцев, склоняющийся к Демократической партии; и более крупный плавильный котел рабочих со средним образованием, преимущественно из испаноязычных и неиспаноязычных белых, склоняющийся к Республиканской партии[450].

Характерно, что почти сразу после выборов такие люди, как сенатор Марко Рубио (от Флориды), заговорили о том, что будущее Республиканской партии – это партия многонационального рабочего класса[451].

Действительная сила и действительная власть Демократической партии после 2016 года вытекает из ее организованности и элитарности. Она способна вырабатывать политическую линию, которая спаивает коалицию, а ее личный состав во многом контролирует рычаги власти в США. От университетов, этой американской Церкви[452], по выражению Э. Эйзенаха, до крупных корпораций и судов. Как писал Юлиус Крейн, редактор журнала American Affairs:

Но есть два важных отличия между ними. Во-первых, демократическая экономическая база состоит в основном из господствующих и престижных в экономических секторов и фирм, от Кремниевой долины до Голдман-Сакса, в то время как республиканцев поддерживают слабеющие сектора, наподобие сырьевого. Во-вторых, система демократического патронажа является связной, даже если демократическая коалиция таковой не является. Иными словами, Демократическая партия способна использовать политику к прямой выгоде своих избирателей и создавать новых. В совокупности оба фактора гарантируют, что лоскутное оделяло демократических избирательных блоков будет иметь причины игнорировать внутренние противоречия своей коалиции. Это далеко не так в случае республиканцев.

И на этом фоне реальная опасность для Республиканской партии заключалась после 2008 года и до сих пор заключается в геттоизации и низведении до роли своего рода «тормоза» при господствующей Демократической партии.

Другим фактором, придающим силы демократам, является их идеологизированность. Она вытекает из трансформации протестантизма, произошедшей в течение двадцатого века. То, что называется «воукизмом» (woke), является новейшей формой гражданской религии, выросшей из американского «Социального Евангелия». Поэтому это движение так легко овладело американскими университетами, миром некоммерческих/негосударственных организаций и фондов и в конечном счете частным сектором (который извлекает свои кадры из университетов). «Сосредоточение учения Социального Евангелия на земных (а не на небесных) делах позволяет ему привлекать к себе не только христиан, чтобы создать фундамент постпротестантской гражданской религии. Подобно христианству социальная справедливость является универсалистской верой, в которую может обратиться любой. Например, многие светские евреи и евреи-реформисты ассимилировались в эту универсалистскую веру, учась в университетах бывших протестантских Избранных»[453]. Как заметил Юлиус Крейн: «Сегодня прогрессисты, а не потрясающие Библией евангелисты обычно требуют того, чтобы публика соблюдала строгие моральные догмы, требуют новых школьных программ, речевых кодексов и гражданские обряды»[454].

В этом отношении воукизм, как любая уважающая себя религия, имеет свои культы (наподобие культа Джорджа Флойда), свою ортодоксию (в вопросах пола, то есть гендера и расы), свои формы социального остракизма и свою версию приближающегося конца света – в виде неминуемого климатического коллапса, с которым нужно бороться ударным сокращением потребления – разумеется, рабочих. Не инвестиционных же банкиров, в самом деле. Некоторые комментаторы прямо сравнивают воук англосферы и пуритан:

Старая вера давала безопасность, ритуалы и социальную спайку, и этого хотело большинство людей; новая предлагала радикальные идеи о спасении и войне с грехом, хотя для сегодняшних Божьих Людей изгнаны должны быть грехи расизма, сексизма и гомофобии. И конечно, есть параллели с нашим времен, когда крайне мотивированное и непропорционально хорошо образованное меньшинство в Лондоне и нескольких университетских городах способно выставить недавно господствующую культуру как экстремистскую»[455]. Или, беря непосредственно американский пример: «…Сегодняшние прогрессисты и есть новые потрясающие Библией евангелисты – только у них вместо Библии книги наподобие «Как быть антирасистом» или «Гендерквир». […] Американские прогрессисты, номинально будучи антихристианами, являются все же духовными наследниками обвиняющего фундаменталистского морализма – со своими моногамными браками, «образцовыми» семьями, посещающими колледж детьми, протестантской трудовой этикой, моральным абсолютизмом, жесткими социальными нормами и чувством того, что они «избраны» быть «на правильной стороне истории»[456].

Такова религиозная политика американского государства и высшего класса. Она стремится не только к своей светской цели, изложенной в доктринах Лейка и позже неоконсерваторов,