Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд

С самого начала Монтегю решила, что ее знакомство с Востоком и рассказы о мусульманском мире будут другими. Она предпочла отправиться в Константинополь опасным сухопутным маршрутом через Вену и Софию, а не более быстрым и удобным морским путем, который не мог предложить ее глазу ничего, кроме деревянных стен корабля и бесконечных отблесков света на воде. Она отказалась от полных непристойностей мифов, которых, как она знала, ожидали от нее на родине, и решила рассказывать только о том, что увидит и переживет сама. «Я не буду лгать, как другие путешественники», – писала Мэри своей сестре, даже когда одна их знакомая настаивала с «нелепым воображением, будто я, несомненно, видела множество чудес, о которых умалчиваю лишь из вредности. Она очень сердится, что я не лгу, как другие путешественники. Я искренне верю, что она ожидает, как я расскажу ей о… людях с головами, растущими ниже плеч», – распространенную в средневековых рассказах о странствиях легенду.

Решимость Монтегю смотреть на мир открытыми глазами породила совершенно новое описание мусульманского мира, лишенное стремления к сенсациям и исполненное симпатии. В ее рассказе о bagnio, или турецкой бане в Софии, нет похоти, присущей воображению других путешественников. Несмотря на то что среди местных женщин Мэри выделялась своим строгим европейским платьем для верховой езды, которое, по ее признанию, «показалось им весьма необычным», женщины в бане встретили ее радушно: «Ни одна из них не выказала ни малейшего удивления или бесцеремонного любопытства, меня приняли со всей возможной любезностью. Я не знаю ни одного европейского двора, где дамы вели бы себя столь учтиво по отношению к иностранке». Не было «ни презрительных улыбок, ни язвительных шепотков, которые у нас неизменно сопровождают появление человека, одетого не совсем по моде».

Хотя Монтегю не привыкла к такой демонстративной наготе, она особо подчеркнула, что в банях не было ничего распутного. «Никаких развратных улыбок, никаких непристойных жестов», – утверждала Мэри. Напротив, она обнаружила, что бани – это гостеприимное пространство для женского общения, столь же кипящее идеями и любопытством, как салоны Парижа или кофейни Лондона. «Короче говоря, – заключала она, – это женская кофейня, где обмениваются городскими новостями», место общения, разговоров и интеллектуального обмена.

Когда женщины в софийской бане увидели жесткий корсет из китового уса, который стягивал тело Монтегю, она осознала, что эти женщины во многом были свободнее своих английских современниц, несмотря на то что путешественники-мужчины изображали мусульманок созданиями, обремененными домашними обязанностями или связанными сексуальным рабством. Корсет их озадачил, и они «решили, что я заперта в этом устройстве так, что не в моей власти открыть его, и приписали эту хитроумную выдумку моему мужу». Мэри сочла, что их собственная, скрывающая все тело одежда, которую европейские писатели часто отождествляли со стиранием идентичности, давала им свободу, невиданную большинству европейских женщин, – свободу передвигаться по миру без пристальных оценивающих взглядов. «Эта постоянная маскировка дает им полную свободу следовать своим наклонностям без опасности раскрытия, – признавалась Монтегю своей сестре, – и ни один мужчина не смеет ни прикоснуться к женщине на улице, ни последовать за ней». Таким образом, «легко увидеть, что у них больше свободы, чем у нас».

Леди Мэри Монтегю путешествовала по Османской империи в начале XVIII века. Как и в случае с другими женщинами-исследовательницами, пол Монтегю обеспечивал ей доступ к тем людям и в те места, которые были закрыты для исследователей-мужчин.

(Йельский центр британского искусства, коллекция Пола Меллона)

К моменту приезда в Константинополь Монтегю увидела достаточно, чтобы осудить «вопиющую глупость всех сочинителей рассказов» о мусульманских женщинах или об османском мире. Вместо того чтобы зацикливаться на преувеличенных различиях, Монтегю утверждала, что «обычаи людей не так уж сильно различаются, как пытаются уверить нас наши писатели-путешественники. Возможно, было бы увлекательнее добавить несколько удивительных обычаев моего собственного сочинения, однако ничто не кажется мне столь приятным, как правда».

Приверженность Монтегю к эмпиризму и ее готовность принимать другие культуры такими, какие они есть, учиться у других, а не просто осуждать их, не только изменили ее мировоззрение, но и спасли жизни миллионов людей. Оказавшись со своим пятилетним сыном в Константинополе, она обратила внимание на местные способы лечения детских болезней. Одним из самых смертоносных заболеваний в Европе была оспа: уровень смертности от наиболее вирулентного штамма, натуральной оспы, достигал 35%. Монтегю отмечала, что в Османской империи оспа, «столь губительная и распространенная» в Европе, была «совершенно безвредной благодаря прививанию», также известному как вариоляция. Подобную практику намеренного инфицирования здоровых пациентов менее опасным штаммом (малая оспа) для выработки пожизненного иммунитета впервые ввели в Китае еще в X веке. К XVII веку метод регулярно использовался во всем мусульманском мире от Африки до Персии.

Сообщения об этом способе лечения дошли до Лондонского королевского общества в 1714 году, однако большинство западных врачей-мужчин относились к восточной медицине слишком скептично, чтобы всерьез изучать подобный метод. Открытый эмпирический склад ума и возможность обратиться к «знахорке, для которой выполнение такой процедуры входило в профессиональные обязанности» – идеальное стечение обстоятельств, чтобы оценить реальные преимущества вариоляции и доказать, что женщины-врачевательницы Востока могут предложить что-то западной науке. Она присутствовала на нескольких сеансах вариоляции, во время которых прививали детей. Мужчин на этих сеансах не было. Убедившись в безопасности метода, Мэри уговорила одного шотландского врача провести такую процедуру ее собственному сыну.

Монтегю понимала, что любое «восточное» лечение встретит сопротивление (она даже мужу сообщила о прививке только после того, как ее уже сделали ребенку), но была полна решимости не допустить, чтобы ее страна страдала из-за нежелания перенять чужой опыт: «Я в достаточной степени патриотка, чтобы приложить усилия для внедрения этого полезного изобретения в моду в Англии, и я бы непременно написала некоторым нашим врачам о нем со всеми подробностями, если бы знала хоть одного, у кого, на мой взгляд, хватило бы добродетели пожертвовать значительной частью своего дохода ради блага человечества. Но эта болезнь слишком прибыльна для них, и поэтому они обрушат всю свою ярость на дерзкого смельчака, который вознамерится положить ей конец. Возможно, если мне суждено вернуться, у меня все же хватит мужества воевать с ними».

Когда в 1721 году в Англии разразилась вспышка оспы, Монтегю, недавно вернувшаяся с Востока[25], организовала новаторские испытания вариоляции, которые стали шагом к созданию первой в мире вакцины от оспы и началом пути к полной победе над ней – первой и единственной болезнью, полностью искорененной