Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд

раньше только представлял в своем воображении. Он расспрашивал Бэнкса о британских обычаях. Бродил по джунглям в поисках растений и животных, которые исследовал вместе с натуралистами экспедиции, и рисовал акварелью увиденных людей и животных. Тупайя сравнивал верования в беседах со жрецами, с которыми встречался во время путешествия. Как и Бэнкса с Куком, его одновременно завораживали и отталкивали рассказы о каннибализме, и он с негодованием обнаружил, что некоторые островитяне, казалось, ценили женщин не так сильно, как его народ на родном Таити.

Остается тайной, что он ожидал найти в Британии в конце плавания: Тупайя не смог завершить свое исследовательское путешествие – он умер от неизвестной судовой болезни среди остроконечных крыш и многолюдных улиц Батавии, столицы голландской Ост-Индии (современная Джакарта в Индонезии).

Европу для Полинезии открыли другие люди. Один из них – Ахутору, приемный сын вождя с острова Раиатеа. Он стал главным посредником между таитянами и французской экспедицией под командованием капитана Луи Антуана де Бугенвиля, прибывшей на остров в 1768 году. Когда Бугенвиль в том же году отплыл во Францию, Ахутору присоединился к нему и оказался первым полинезийцем, ступившим на европейскую землю. Он произвел настоящий фурор во французском обществе: встречался с королем Людовиком XV и философом Дени Дидро. Проведя год в Париже, Ахутору отправился домой, но умер от оспы на Мадагаскаре. Еще один исследователь – Омаи, уроженец таитянского острова Раиатеа – появился в Лондоне в 1774 году в возрасте 23 лет. Джозеф Бэнкс представил его элите британского общества. Он общался с Сэмюэлом Джонсоном, пожимал руку королю Георгу III, а Джошуа Рейнольдс написал его портрет. После двух лет в Англии он вернулся на Таити с третьей экспедицией капитана Кука и построил себе дом в английском стиле. Если бы не знания и навигационные навыки таких первопроходцев, как Тупайя, Ахутору и Омаи, территории южной части Тихого океана оставались бы неизведанными еще долгие годы.

Однако картографирование этого региона повлекло за собой мрачные последствия. Сюда прибывало все больше европейцев, привлеченных рассказами Бугенвиля и Кука и ориентировавшихся по картам, которые помогал составлять Тупайя. За ними неотступно следовали болезни и войны. Как осознал Кук, то, что начиналось со взаимного любопытства и открытого обмена, могло легко обернуться эксплуатацией и конфликтом: «Мы приносим им бедность и, возможно, болезни, о которых они никогда прежде не знали и которые только нарушают счастливое спокойствие, коим наслаждались они и их предки. И если кто-нибудь отрицает истинность этого утверждения, пусть скажет мне, что приобрели коренные жители всей Америки от торговли, которую они вели с европейцами».

И все же наследие полинезийских мореходов не сводилось только к бедствиям. Их общение с европейскими исследователями, такими как Кук, и путешествия в Европу также вдохновили первых критиков европейского империализма. После встречи в Париже с Ахутору Дидро задумался о том, как выглядит европейский империализм с точки зрения коренного населения. Восхищение Ахутору заставило его пойти наперекор той ментальности, которая пронизывала европейские рассуждения о неевропейцах. Он начал сопереживать им, задаваясь вопросом, что думали Ахутору и другие полинезийцы о появлении европейцев в южной части Тихого океана. В своем «Дополнении к “Путешествию” Бугенвиля» Дидро призывал своих французских читателей задуматься о чувствах полинезийцев:

Эти прощальные слова были сказаны одним стариком; он был отцом многочисленного семейства. По прибытии европейцев он… взглянул на них с пренебрежением, не выразив ни удивления, ни страха, ни любопытства. Они заговорили с ним, он отвернулся от них и удалился в свою хижину. Его молчание и озабоченный вид достаточно ясно обнаруживали его мысли; в глубине своей души он скорбел о том, что закатились прекрасные дни его родины. При отъезде Бугенвиля, когда островитяне сбежались толпой на берег, хватались за его платье, обнимали его товарищей и плакали, этот старец вышел вперед с суровым лицом и произнес следующую речь: «Плачьте, несчастные таитяне, плачьте, но только по поводу прибытия, а не отъезда этих честолюбивых и дурных людей: когда-нибудь вы узнаете их лучше. Когда-нибудь они вернутся, держа в одной руке кусок дерева, который прикреплен к поясу вот этого, а в другой – железо, которое висит на боку у того; они вернутся, чтобы поработить вас, истребить вас или заставить вас подчиняться всем их прихотям и их порокам. Когда-нибудь вы будете их рабами, столь же попорченными, столь же низкими, столь же несчастными, как они»[30].

Взгляды Дидро на империализм не восторжествовали. Все, что предсказывали он и Кук, сбылось. И все же благодаря таким людям, как Тупайя и Ахутору, империализму противостояло мощное антиколониальное движение, более эмпатическое видение взаимосвязанного мира, основанного на обмене, а не на эксплуатации.

Солнце стояло уже высоко, когда Карлос дель Пино заметил корабль на мелководье в проливе к югу от острова Коче у северо-восточного побережья Венесуэлы. Шел 1799 год. Появление судна в этих водах выглядело таинственным. Проворные каноэ Пино и его товарищей с легкостью проплывали между скрытыми отмелями и песчаными банками; но огромный неповоротливый корабль запросто сел бы на мель. Опытный рулевой Пино достаточно хорошо знал этот участок побережья, чтобы понять, что судно выглядело здесь неуместно. За столетия, прошедшие с тех пор, как испанский флот вторгся в мир его предков, произошло многое: насилие, завоевания, порабощение, болезни – вполне достаточно, чтобы заставить Карлоса дель Пино с опаской относиться к любому новому кораблю.

Карлос хорошо знал истории о Колумбе и испанском завоевании. Они передавались из поколения в поколение его народом вайкери, который впервые встретился с Колумбом тремя веками ранее, в 1498 году. Он знал, что последовало за той встречей. Его жизнь протекала под сенью первого постоянного испанского поселения в Южной Америке – основанного в 1515 году под названием Нуэва-Толедо, а теперь называвшегося Куманой. Его народ все еще помнил Таманако, легендарного касика, возглавившего сопротивление испанцам в 1570-е годы. Вайкери говорили по-испански, носили испанские имена и ассимилировались в испанском мире, но их история и память сохраняли отпечаток той первой встречи. Когда почти триста лет спустя у берега показался странный корабль, Пино мгновенно насторожился.

Угроза, которой он опасался, исходила не от испанцев, а от англичан. В этом проливе к востоку от Куманы корабли появлялись редко, а проходящие испанские суда обычно держались значительно севернее Коче. Карлос слышал, что идти через коварный южный проход рисковали только британцы, рыскающие в поисках добычи. Он знал истории и об этих людях, в частности о корсаре Уолтере Рэли, о его налете на Тринидад, походе вверх по Ориноко в поисках золота и разграблении Маргариты и Куманы. На протяжении веков появление английских кораблей означало войну.

Пино оценил ситуацию. Он