Римская Британия - Евгений Викторович Старшов

средством для усмирения плоти. Любовь к природе – составная часть любви к родине. Именно любовь к родине – и в том числе к природе, к морю, к растениям и животным – настолько велика у кельтов, что они не мыслят себя в отрыве от них. Протоиерей А. Шабанов пишет: «Средневековый христианин не относился к природе как к чему-то, существующему помимо его самого… Природа обладала во многом теми же свойствами, что и он сам». И буквально насильно оторвать себя от родины – вот в этом и заключался величайший подвиг каждого ирландца. Как пишет И. Петровский: «Для ирландца разлука с соплеменниками и родной землей, добровольное изгнание на чужбину было испытанием более суровым, чем, скажем, пост. Это был особо трудный христианский подвиг во славу Господа. Другими словами, ирландцы отправлялись на чужбину – как отшельники или как миссионеры – именно потому, что сильно любили родину. Ирландские монахи в поисках божественного откровения уходили в дебри, уплывали на самые дикие острова. За основу поведения бралось подражание жизни Христа и ветхозаветных пророков в сочетании с аскетизмом св. Павла. Группы монахов садились в утлые лодки и отдавались воле морских волн, не имея “ни весла, ни ветрил”…». В житии Колумбана Старшего, датируемом IX–XI веками, имеется классификация трех видов странничества: первый – чисто телесный, не связанный с духовным совершенствованием и посему не имеющий награды у Всевышнего; второй – расставание с родной землей духовное, «сердечное», в то время как сам паломник не имеет возможности физически покинуть ее. Третий – полное расставание с родиной, телом и духом, как апостолы, ради Творца и его дела. Характерно, что именно странничество опять же является одной из характерных черт сирийского монашества.

Следующий аспект любви к природе – взаимоотношение с животными. Рассматривая этот вопрос, протоиерей Александр Шабанов пишет следующее: «Жития переполнены осколками популярного в то время фольклора. М.Л. Джостед предполагала, что, в то время как другие народы, например римляне, исторически переосмысливали свои мифы, ирландцы, наоборот, мифически переосмысливали свою историю и даже географию. Пусть так. Но в историях о мудрой лисе св. Бригитты, вороне св. Кевина или коне св. Давида Уэльского правды может быть и не меньше, чем в преданиях о льве св. Герасима Иорданского или медведе преп. Серафима Саровского. Кельтские святые имели особые отношения с природой и животными. Змеи покинули Зеленый Остров, (хотя) по библейскому предначертанию они остаются вечным врагом человека… Св. Сиаран, встретив дикого кабана, нежданно получает помощь: зверь послушно участвует в расчистке места для монастыря. Когда умирает св. Колмцилл, его белый конь плачет, предчувствуя смерть хозяина. В Житиях св. Айдана, св. Кутберта и св. Финдбарра из Корка, который так любил снег, можно найти множество примеров подобного рода». Все это, как говорится, чистой воды фольклор, но он же отражает истинное отношение его создателей к тому или иному вопросу, и в этом-то его и ценность.

Другой частью наследия ирландского христианства, заимствованной в собственной дохристианской культуре, является любовь кельтских христиан и святых к поэзии. Ее дар, несомненно, был ниспосылаем Богом своим избранным. Примером может служить отрывок из «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, где рассказывается история поэта Кэдмона (судя по бриттскому имени и месту жизнедеятельности, он скорее всего являлся именно кельтом, а не англосаксом), жившего в VII веке в Йоркшире и погребенного в английском аббатстве Уитби (Кэдмон почитается как преподобный): «В обители той аббатисы (св. Хильды) был некий брат, отмеченный особой благодатью Божьей, который умел слагать религиозные и благочестивые песни; то, что он узнавал путем пересказа из святых писаний, он сразу же обращал в приятные и трогательные стихи на родном языке англов. Во многих душах его песни зажгли презрение к миру и стремление к жизни небесной. После него многие англы пытались складывать религиозные поэмы, но никто не мог сравниться с ним, ибо он научился песенному дару не от людей и не через людей, но получил этот дар милостью Божьей. Потому он не слагал легкомысленных или пустых поэм, но с его благочестивых уст слетало лишь то, что было проникнуто благочестием. До зрелых лет он жил в миру и никогда не учил ни одной песни. Когда на пирах, где для увеселения часто пели песни по очереди, ему протягивали арфу, он в смущении вставал посреди пира и шел домой. После одного такого случая он покинул дом пиршества и пошел в хлев к коровам, поскольку была его очередь сторожить их ночью. В скором времени он расслабил члены и уснул, и во сне некто подошел к нему, приветствовал и назвал по имени. “Кэдмон, – сказал незнакомец, – спой мне что-нибудь”. Кэдмон ответил: “Я не умею петь; из-за этого я и оставил пир и пришел сюда”. Тогда незнакомец сказал: “Все равно спой мне”. “Что же мне спеть?” – спросил Кэдмон. “Спой о начале творения”, – сказал тот. И Кэдмон начал никогда не слышанными им прежде стихами петь хвалы Господу Создателю… Проснувшись, он вспомнил все, что пел во сне, и тут же сложил новые стихи в той же манере, восхваляя Бога подобающим стилем. Утром он пошел к управителю, который был его хозяином, и рассказал ему о полученном даре, после чего управитель отвел его к аббатисе. Его заставили пересказать свой сон и спеть его стихи перед лицом ученых мужей, чтобы они могли судить о природе и происхождении того дара, о котором он говорил; всем им стало ясно, что Господь даровал ему небесную милость. Тогда они прочли ему отрывок из Святого Писания или проповеди и предложили, если он сможет, изложить этот отрывок в стихах. Он взялся за дело и на следующее утро повторил прочитанный ему отрывок, облеченный им в форму дивных стихов. Аббатиса, признав в этом муже благодать Божью, побудила его оставить мирскую жизнь и принять монашеский обет. Она приняла его в братское сообщество со всем, что у него было, и велела научить его по порядку Священной истории. Он выслушал все, что мог узнать от них, запомнил и пережевал это, как чистое животное, жующее жвачку, и обратил в мелодичнейшие стихи, звучавшие так сладко, что его учителя в свою очередь стали его слушателями» («Церковная история народа англов», IV, 24 (22).

Однако далеко не все заимствованное из седой старины было благим – просто так сразу и легко натуру переменить сложно, особенно не то, что одного человека, а целого народа. И если можно только подивиться тому, что на древней миниатюре св. Бригитта Килдарская (первая