Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

ненависти, непобедимые в своем унижении, ее смерть, в преддверии которой она не теряла твердости духа и желания сражаться, – именно ее смерть дала нам силы, чтобы вновь стать людьми, достойными называться этим словом».

Белла Козица рассказывает: «В новой сауне я работала на грязной стороне, то есть там, где женщины раздеваются. Однажды туда пришла мать с 8-летней дочерью. Не знаю, как ребенку удалось пройти через [селекцию]». Узницы, растроганные присутствием ребенка, расспросили мать, которая объяснила, что они прибыли из лагеря в Плашуве. «Поскольку немцы не всегда были рядом, нам удалось спрятать ребенка в душевой, под большой кучей одежды. Когда мать ушла мыться и никто не смотрел на нас, вынесли ребенка из сауны. Мы сказали девочке: “Беги, беги!”. Мать воссоединилась с ребенком в лагере».

Окончание этой истории рассказывает Лилли Блау, 27 лет, уроженка Абауйсанто. Она прибыла в Биркенау в начале мая и была помещена без татуировки в лагерь С. Впервые увидев Ирму Грезе, Лилли Блау решила, что она очень красива. «Я подумала про себя: у этой женщины в руках должны быть цветы, а не хлыст!» Но однажды утром перекличка затянулась, потому что одна из узниц пропала. Лилли рассказывает, заливаясь слезами: «Они обыскали весь лагерь, пока не нашли эту женщину, слишком больную, чтобы принять участие в перекличке. Она прятала в нашем блоке свою дочь. Aufseherin Ирма Грезе – позже я узнала ее имя – нашла девочку и вытащила наружу. Стоявший рядом с ней эсэсовец держал в руке трость. Она взяла у него трость и надела на шею девочки: тащила ребенка тростью, до тех пор, пока малышка не умерла».

Блоковая Вера Фишер рассказывает похожую историю о другой маленькой девочке, спрятанной в блоке, которую Грезе нашла и отправила в газовую камеру. Вера Фишер спасала женщин необычными способами, например, окрашивая им седину отваром из луковой шелухи и краснокочанной капусты. «Их волосы становились фиолетовыми. Но фиолетовые волосы всегда лучше, чем седые».

В лагере BIA оказались двое детей: маленькая Юдит Кормес, 7 лет, которую прятала Маргарет Глас, добившаяся должности Läuferin, и пятилетний мальчик Зиги Мейер, спасенный Фрэнсис Манджел Тэк. «У Зиги были голубые глаза и длинные светлые волосы. Его мать умерла в Revier. Он называл меня мамой!».

СС начинает опустошать лагерь

В «Мексике» томятся тысячи женщин. К венгеркам добавились женщины из Лодзи, последнего крупного гетто, опустошенного эсэсовцами. Когда перестали работать газовые камеры, эсэсовцы собирали оставшихся в живых в сауне. Станислава Рахвалова рассказывает: «Осенью 1944-го они массово, по несколько тысяч в день, отправляли женщин на работу на заводы Рейха. В нашем бюро напечатали список, в котором значились только фамилия, имя и дата рождения. Конвой со списком отправлялся на указанное место работы. Руководство лагеря всегда тщательно выполняло заказы компаний на рабочую силу, и Политическое бюро всегда проверяло транспорты, покидающие лагеря, чтобы убедиться в их соответствии приказу по количеству и качеству».

Женский оркестр влачил жалкое существование. Новый дирижер Соня Виноградова, не способная повести за собой музыкантов, сдалась. «Мы играли только тот репертуар, который разучили с Альмой», – рассказывает Элен Вьерник (51848). Концерты в больничном лагере (BIA) больше не проводились. Теперь эсэсовцы не приходили послушать музыкантов. Сильвия Вагенберг (42021) говорит: «Эсэсовцы давали нам работу. Мы должны были по несколько часов в день вязать».

1 ноября в музыкальный блок вошла эсэсовка и прокричала: «Jüden Aufstehen!». Еврейки покинули блок под молчание неевреек. Никакого прощания не было. «После врачебного осмотра нас погрузили в вагон для скота», – сдержанно резюмирует Анита Ласкер. Фаня Фенелон более словоохотлива: «Пять по пять! Был отдан приказ маршировать. Дождь под светом прожекторов создавал плотную завесу света <…>. Мы покинули лагерь B и направились к пандусу, где останавливались конвои. Там ждал поезд; нас втиснули в деревянный вагон без крыши над головой. И снова оркестр отделили от остальных, мы были одни. Посередине стояла печка, а рядом с ней сидели два старых солдата вермахта. Они были в плащах, лица скрывались под сталью касок <…>; один из них держал винтовку, а другой забрасывал в печь дрова. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Земля задрожала под ногами, и поезд пришел в движение: Биркенау медленно удалялся. После воздушных налетов свет в лагере приглушили, и только красноватое небо указывало на его местонахождение. Все кончилось, мы ехали сквозь ночь, а дождь перестал лить». Поезд, покидавший Биркенау, увозил в одном из вагонов Анну Франк и Ренату Ласкер, сестру виолончелистки, которой разрешили уехать вместе соркестром.

Несколькими днями позже оркестранток нееврейского происхождения перевели в Musterlager.

Конвои больше не прибывают. Число женщин в лагере Биркенау сократилось до 14 206 узниц[534], включая женщин и детей, привезенных в Биркенау после Варшавского восстания.

Эсэсовцы решили ликвидировать лагерь BIIG «Канады II». «Тряпичниц» небольшими группами перевели в Musterlager. Белла Козица рассказывает: «Они отобрали пятьдесят девушек и отвели нас в только что построенный лагерь. Там имелись кровати, постельное белье, душ и подвал. Лагерь был построен ради Красного Креста. Когда приезжали его представители, нужно было продемонстрировать им, что с заключенными хорошо обращаются. Нас отправили работать в старую “Канаду”. Это было пустое помещение, заваленное старой одеждой. Нам велели перебрать ее и нарезать на полоски. Больше работы не было».

Два женских лагеря опустошили, чтобы позволить – наивысший обман со стороны СС – командам сантехников провести водопровод и сделать уборные[535], заставив мир поверить, что женщины жили в хороших условиях. Но эсэсовцы отделяли больных узниц от здоровых. Заключенные трудового лагеря (BIB) были переведены в бывший лагерь для чешских семей (BIIB). Больных под дождем отправили в бывший цыганский лагерь (BIIE). Маша Равин отмечает: «Это была процессия призраков. Впереди шли медсестры и санитарки, тащившие на примитивных, наскоро сколоченных, носилках самых тяжелобольных пациенток. Те, кто мог ходить, шли за носилками в сопровождении эсэсовцев».

Орли Райхерт удалось уговорить Менгеле организовать прачечную, чтобы собрать вместе медсестер и истощенных коммунисток. Маша Равин объясняет: «Орли поставила во главе команды прачечной Ирену Щипорскую (44779), которую представила Менгеле как капо. Мы могли проводить вечерами подпольные собрания, не рискуя раскрыть тайну деятельности нашего движения».

Сегрегация продолжалась: евреи жили в одних кварталах, неевреи – в других.

В конце этого мучительного дня Элла Лингенс встретила Марию Мандель, которая сказала ей: «Вы поедете в Дахау. В девять часов в бюро охраны». Сердце Лингенс остановилось. Через час она должна была уехать. Но Менгеле отказался ее переводить. Лингенс рассказывает о возражениях Менгеле: «Мандель не имеет права вмешиваться в дела больницы. Она мне ничего не доложила. У меня слишком мало врачей. Я отказываюсь Вас отпускать». Время шло, и