Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Но важно подчеркнуть, что такого рода американское влияние и пример на удивление мало зависели от прямого американского экономического участия. В 1950 году Америка имела 3/5 богатства всего Запада и примерно такую же долю производства, но очень мало доходов переправлялось через Атлантику. После 1945 года инвестиции поступали прежде всего от правительства США. В 1956 году частные инвестиции США в Европу составили всего 4,15 миллиарда долларов. Затем они начали резко расти, взлетев в 1960-х годах (особенно в Великобритании) и достигнув 24,52 миллиарда долларов в 1970 году. Тогда это вызвало шквал тревожных публикаций, предупреждающих о росте американской экономической мощи, в частности, эссе Ж.-Ж. Серван-Шрейбера 1967 года Le Défi Américain («Американский вызов»).

Американское экономическое присутствие в Европе ощущалось не столько в прямых экономических инвестициях или рычагах, сколько в потребительской революции, которая в одинаковой степени затронула Америку и Европу. Теперь европейцы получали доступ к невероятному ассортименту товаров, к которым привыкли американские потребители: телефоны, бытовая техника, телевизоры, фотоаппараты, чистящие средства, упакованные продукты питания, дешевая яркая одежда, автомобили и аксессуары для них и т. д. Процветание и потребление стало образом жизни – «американским образом жизни». Для молодых людей привлекательность «Америки» заключалась в ее агрессивной современности. Она олицетворяла своего рода абстрактную противоположность прошлому, она была большой, открытой, благополучной – и молодой.

Одним из аспектов «американизации», как уже отмечалось, стала популярная музыка – хотя даже это само по себе не считалось чем-то новым: «рэгтайм» впервые прозвучал в Вене в 1903 году, а американские танцевальные и джазовые группы были широко распространены до и после Второй мировой войны. И этот процесс не был односторонним: большая часть современной популярной музыки представляла собой смесь импортных и местных жанров. Так, «американская» музыка в Великобритании немного отличалась от «американской» музыки во Франции или Германии. Французский вкус, в частности, находился под влиянием чернокожих артистов, которые приехали в Париж, чтобы избежать предрассудков на родине, – одна из причин, по которой идея «Америки» во французской культуре была заметно пропитана образом расизма.

К 1950-м годам влияние американского примера на европейскую аудиторию оказывалось подавляющим образом через кино. Европейские зрители имели практически неограниченный доступ ко всему, что мог экспортировать Голливуд: к концу 1950-х годов США продавали около 500 фильмов в год, а общий объем европейского производства составлял около 450. Американские фильмы, конечно, страдали от языкового барьера (хотя во многих местах, особенно в Италии, их просто массово дублировали на местный язык). И отчасти по этой причине зрители старше определенного возраста продолжали предпочитать отечественный продукт. Но их дети считали иначе. Младшая аудитория все больше ценила американские художественные фильмы – часто снятые европейскими режиссерами, бежавшими от тоталитарных режимов.

Современные критики беспокоились, что чопорный конформизм американской популярной культуры в сочетании с явными или подсознательными политическими посланиями, передаваемыми в фильмах, нацеленных на массовую аудиторию, развратит или парализует чувства европейской молодежи. Если уж на то пошло, эффект, похоже, был, скорее, противоположным. Молодая европейская аудитория отфильтровывала пропагандистское содержание ведущих американских фильмов – завидуя «хорошей жизни», изображенной на экране, как это делали их родители 20 лет назад, но громко смеясь над пафосом и наивностью американской романтики и бытовой рутины. Между тем, однако, они уделяли очень пристальное внимание часто бунтарскому стилю исполнителей.

Музыка, которая звучала в американских фильмах, снова всплывала на радио, в кафе, барах и танцевальных залах. Язык тела мятежной американской молодежи – каким он был показан в фильмах – стал модным заявлением для их европейских современников. Молодые европейцы начали одеваться «по-американски» – когда «настоящие джинсы Levi» впервые появились в продаже в Париже на рынке Marché aux Puces в мае 1963 года, спрос намного превысил предложение. Американская молодежная форма одежды из джинсов и футболок несла в себе очень мало признаков принадлежности к социальным классам (по крайней мере, пока и то, и другое не взяли в оборот дорогие, премиальные модельеры, и даже тогда возникшее различие заключалось не в социальном статусе, а в материальных ресурсах). Джинсы, которые носили как средний, так и рабочий класс, показательно развернули вспять традиционное развитие стиля одежды «сверху вниз», поскольку они «поднялись» из подлинных элементов рабочей униформы. Они также были подчеркнуто молодежными: как и многие другие облегающие фасоны, взятые из фильмов конца 1950-х годов, они вовсе не украшали фигуру людей старшего возраста.

За очень короткое время джинсы, как и мотоциклы, кока-кола, длинные волосы (мужские и женские) и поп-звезды, породили адаптированные к местным условиям разновидности по всей Западной Европе (и фильмы, и продукты, которые они демонстрировали, были недоступны дальше на востоке). Все это было частью более широкой системы. Стандартные американские темы фильмов – научная фантастика, детективные истории, вестерны – были одомашнены в стилизованных европейских версиях. Миллионы западных немцев узнали о ковбоях из романов в мягкой обложке, написанных местными авторами, которые никогда не были в Америке. К 1960 году романы в жанре «вестерн» на немецком языке продавались со скоростью 91 миллион в год только в Федеративной Республике. Вторым по популярности европейским мультипликационным персонажем после бельгийского мальчика-детектива Тинтина был еще один бельгийский продукт: Счастливчик Люк, невезучий и привлекательный ковбой, еженедельно появлявшийся в комиксах на французском и голландском языках. Америка, реальная или воображаемая, становилась естественной ареной для легких развлечений всех жанров.

Влияние Америки на молодых европейцев напрямую способствовало тому, что уже широко оплакивалось как «разрыв поколений». Старшие наблюдали и сожалели о склонности молодых повсюду пересыпать свои разговоры реальными или придуманными американизмами. В одном исследовании было подсчитано, что количество таких «американизмов» увеличилось в 14 раз в австрийской и немецкой прессе в течение 1960-х годов. В 1964 году французский критик Рене Этьембль опубликовал Parlez-vous Franglais? («Говорите ли Вы на франглийском?»), занимательный (и, как некоторые могли бы сейчас сказать, пророческий) отчет об ущербе, нанесенном французскому языку англоязычным загрязнением.

Антиамериканизм – принципиальное недоверие и неприязнь к американской цивилизации и всем ее проявлениям – обычно ограничивался культурными элитами, чье влияние заставляло его казаться более распространенным, чем он был на самом деле. Культурные консерваторы, такие как Андре Зигфрид во Франции, чья книга Tableau des États-Unis 1954 года отразила все обиды и вдобавок немного антисемитизма родом из межвоенной полемики, соглашались с культурными радикалами, такими как Жан-Поль Сартр (или британец Гарольд Пинтер в последующие десятилетия): Америка была страной истеричных пуритан, преданных технологиям, стандартизации и конформизму, лишенных оригинальности мысли. Такая культурная неуверенность была больше связана с темпами изменений в самой Европе, чем с вызовом или угрозой, исходившими от Америки. Так же, как европейские подростки отождествляли будущее с Америкой, которую они едва ли знали, так и их родители обвиняли Америку в потере Европы, которой на самом деле