Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

смягчить местные негативные настроения и подкупить представителей противоборствующих региональных и языковых интересов услугами, рабочими местами и дорогостоящими инвестициями в инфраструктуру. Во Франции послевоенные национализации создали долгосрочные сети влияния и покровительства. Electricité de France (EDF) была основным поставщиком энергии в стране. Но она также была одним из крупнейших работодателей. По соглашению, уходящему корнями еще в первоначальное послевоенное законодательство, один процент французского оборота EDF ежегодно передавался в социальный фонд, управляемый доминирующим в то время профсоюзным движением, Confédération Généraledu Travail (Всеобщая конфедерация труда, CGT). Отпуск и другие льготы, оплачиваемые из этого фонда (не говоря уже о возможностях трудоустройства для его сотрудников), на протяжении десятилетий представляли собой прибыльный и политически значимый рычаг влияния для покровителя CGT, Французской коммунистической партии.

Таким образом, государство «смазывало колеса» торговли, политики и общества многочисленными способами. И оно отвечало, прямо или косвенно, за занятость и вознаграждение миллионов мужчин и женщин, которые таким образом ощущали свою причастность, будь то профессионалы или бюрократы. Выпускники ведущих университетов Великобритании, как и их современники во французских grandes écoles, обычно искали работу не в профессиях частного сектора, не говоря уже о промышленности и торговле, а в образовании, медицине, социальных службах, публичном праве, государственных монополиях или на правительственной службе. К концу 1970-х годов 60 % всех выпускников университетов в Бельгии устроились на работу в государственные службы или в субсидируемый государством социальный сектор. Европейское государство создало уникальный рынок для своих товаров и услуг. Оно сформировало позитивный цикл занятости и влияния, который приобрел почти всеобщее признание.

Доктринальные различия по поводу провозглашаемых целей государства могли вызывать бурное противостояние левых и правых, христианских демократов и коммунистов, социалистов и консерваторов, но почти каждый мог что-то выиграть от возможностей, которые государство предоставляло им для получения дохода и влияния. Вера в государство – как в планировщика, координатора, посредника, арбитра, поставщика, опекуна и защитника – была широко распространена и преодолевала почти все политические разногласия[381]. Государство всеобщего благосостояния было открыто социальным, но оно было далеко от социалистического. В этом смысле капитализм всеобщего благосостояния, каким он развернулся в Западной Европе, был поистине постидеологическим.

Тем не менее в рамках общего послевоенного европейского консенсуса существовало отличительное видение – видение социал-демократов. Социал-демократия всегда была гибридом; на самом деле, именно в этом ее и обвиняли враги как справа, так и слева. Социал-демократия весь период своего существования искала собственную концепцию и стала результатом прозрения, которое случилось у поколения европейских социалистов в начале XX века: радикальная социальная революция в сердце современной Европы – такая, какой ее представляли социалистические визионеры XIX века – принадлежала прошлому, а не будущему. Парадигма насильственного городского переворота, которую в XIX веке считали способом решения проблем несправедливости и неэффективности промышленного капитализма, виделась теперь неэффективной и нежелательной. Только постепенные изменения и мирные способы могли по-настоящему улучшить положение всех классов.

Это не означало, что базовые социалистические принципы XIX века были отброшены. Подавляющее большинство европейских социал-демократов середины XX века, даже если они держались на расстоянии от Маркса и его признанных наследников, свято верили, что капитализм изначально неполноценен и что социализм как морально, так и экономически превосходит его. Их отличало от коммунистов нежелание принять неизбежность неминуемого краха капитализма или ускорить этот крах собственными политическими действиями. Их задача, как они усвоили в ходе десятилетий Великой депрессии, расколов и диктатуры, состояла в том, чтобы использовать ресурсы государства для устранения социальных патологий, сопутствующих капиталистическим формам производства и неограниченной работе рыночной экономики: строить не экономические утопии, а хорошие общества.

Политика социал-демократии не всегда была привлекательной для нетерпеливой молодежи, как показали последующие события. Но она интуитивно влекла тех, кто пережил ужасные десятилетия начиная с 1914 года, и в некоторых частях Западной Европы к середине 60-х социал-демократия уже воспринималась не столько как политика, сколько как образ жизни. Нигде это не проявлялось столь ярко, как в Скандинавии. Между 1945 и 1964 годами доля голосов Датской социал-демократической партии на национальных выборах выросла с 33 до 42 %; в те же годы Норвежская рабочая партия выигрывала с результатом от 43 до 48 %. Что касается шведских социал-демократов, то их доля голосов послевоенного периода никогда не опускалась ниже 45 %. На выборах 1968 года она даже превысила 50 %.

Примечательны в этих итогах голосования не сами цифры – Австрийская социалистическая партия иногда выступала почти так же хорошо, а на британских всеобщих выборах 1951 года Лейбористская партия Клемента Эттли набрала 48,8 % голосов (хотя консерваторы, имея меньше общее количество голосов, получили больше парламентских мест). Примечательна их стабильность. Год за годом скандинавские социал-демократические партии зарабатывали более 2/5 голосов жителей своих стран, и результатом стали десятилетия непрерывного контроля над правительством, иногда во главе коалиции небольших и послушных младших партнеров, но обычно в одиночку. В период с 1945 по 1968 год восемь из десяти датских правительств возглавляли социал-демократы; в те же годы в пяти норвежских правительствах три приходилось на социал-демократов, а все четыре шведских правительства были социал-демократическими. Последовательность наблюдалась и в кадровом составе: норвежец Эйнар Герхардсен возглавлял два социал-демократических правительства в общей сложности 14 лет; в Швеции Таге Эрландер правил и своей партией, и своей страной 23 года, с 1946 по 1969 год[382].

Скандинавские общества унаследовали определенные преимущества. Небольшие и социально однородные, без заморских колоний или имперских амбиций, они являлись конституционными государствами многие годы. Датская конституция 1849 года ввела ограниченное парламентское правительство, но широкую свободу прессы и вероисповедания. Шведская (и в то время норвежская) конституция 1809 года установила современные политические институты, включая пропорциональное представительство и образцовую систему омбудсмена[383] – последняя была принята по всей Скандинавии в последующие годы – и обеспечила стабильную основу, в рамках которой могла развиваться партийно-политическая система. Она оставалась в силе до 1975 года.

Но Скандинавия была исторически бедной – регионом лесов, ферм, рыболовства и нескольких базовых отраслей промышленности, большинство из которых находились в Швеции. Трудовые отношения в Швеции и Норвегии складывались особенно напряженно из-за постоянных конфликтов – уровень забастовок в обеих странах считался одним из самых высоких в мире в первые десятилетия XX века. Во время Великой депрессии 1930-х годов безработица в регионе была хронической. В 1932–1933 годах треть шведского трудоспособного населения сидела без дела; в Норвегии и Дании 40 % взрослых не имели работы – цифры, сопоставимые с худшими годами безработицы в Великобритании, Веймарской Германии или промышленных штатах США. В Швеции кризис привел к ожесточенным столкновениям, в частности, в Одалене в 1931 году, где забастовку на бумажной фабрике пришлось подавлять армией (шведский режиссер Бу Видерберг отразил это в своем запоминающемся фильме 1969 года «Одален 31»).

Если Скандинавия – и Швеция в частности – не пошли по пути других экономически депрессивных обществ европейской окраины межвоенного периода, большая заслуга в этом принадлежит социал-демократам. После Первой мировой войны