Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

благоразумно настроенные консерваторы и либералы. Начиная с основных программ социальной и экономической защиты, государства всеобщего благосостояния перешли к системам пособий, льгот, социальной справедливости и перераспределения доходов – и провели эту существенную трансформацию практически без политических издержек. Даже создание эгоистичного класса бюрократов сферы социального обеспечения и бенефициаров из числа «белых воротничков» не лишено своих достоинств: подобно фермерам, столь очерненный «низший средний класс» теперь имел корыстный интерес в институтах и ценностях демократического государства[391]. Это было хорошо как для социал-демократов, так и для христианских демократов, что эти партии должным образом и отметили. Но это было плохо для фашистов и коммунистов, что имело гораздо большее значение.

Эти изменения отражали уже отмеченные демографические сдвиги, а также невиданный прежде уровень личной безопасности и новую интенсивность образовательной и социальной мобильности. Поскольку западные европейцы теперь с меньшей вероятностью оставались в том месте, в той профессии, в той же категории доходов и в том социальном классе, что и их родители, они были менее склонны автоматически идентифицировать себя с политическими движениями и социальными связями своего старшего поколения. Поколение 1930-х годов было радо обрести экономическую безопасность и отвернулось от политической мобилизации и сопутствующих ей рисков; их дети, гораздо более многочисленное поколение 1960-х годов, знали только мир, политическую стабильность и государство всеобщего благосостояния. Они воспринимали все это как должное.

Рост влияния государства на занятость и благосостояние граждан сопровождался неуклонным снижением его власти над их моралью и мнениями. В то время это не рассматривалось как парадокс. Либеральные и социал-демократические сторонники европейского государства всеобщего благосостояния не видели в принципе никаких причин, по которым правительство не должно уделять пристального внимания экономическому или медицинскому обеспечению населения, гарантируя благополучие граждан от колыбели до могилы, при этом не контролируя их взгляды и жизнь в строго личных вопросах, таких как религия и секс, или художественный вкус. Христианские демократы Германии или Италии, для которых государство все еще имело законный интерес к манерам и нравам своих подданных, не могли так легко провести это различие. Но они также столкнулись с растущим давлением, заставляющим их адаптироваться.

До начала 1960-х годов государственные органы по всей Западной Европе (за частичным исключением Скандинавии) осуществляли жесткий и в основном репрессивный контроль над частными делами и мнениями граждан. *************** *********[392] были незаконны почти везде и карались длительными сроками тюремного заключения. Во многих странах их даже нельзя было изображать в искусстве. Аборт был незаконным в большинстве стран. Даже контрацепция была технически противозаконна в некоторых католических государствах, хотя на практике часто допускалась. Развод был везде затруднен, а в некоторых странах невозможен. Во многих частях Западной Европы (Скандинавия снова являлась частичным исключением) правительственные учреждения по-прежнему осуществляли цензуру театра, кино и литературы, а радио и телевидение были государственными монополиями почти везде, работая, как мы видели, по строгим правилам в отношении содержания и с очень малой терпимостью к инакомыслию или «неуважению». Даже в Великобритании, где коммерческое телевидение появилось в 1955 году, оно также строго регулировалось и несло на себе публичное обязательство предоставлять «просвещение и информацию», а не только развлечения и рекламу.

Цензура, как и налогообложение, была простимулирована войной. В Великобритании и Франции некоторые из самых строгих ограничений на поступки и мнения были введены во время Первой или Второй мировых войн и никогда не отменялись. В других странах – в Италии, Западной Германии и некоторых из оккупированных ими стран – послевоенные правила были наследием фашистских законов, которые демократические законодатели предпочли сохранить. Относительно немногие из наиболее репрессивных «моральных» властей, все еще действовавших к 1960 году, восходили к периоду до XIX века (наиболее очевидным анахронизмом, возможно, являлось Управление лорда-камергера в Великобритании, ответственное за предварительную цензуру театра, где должности проверяющего и заместителя проверяющего пьес были созданы в начале 1738 года). Выдающимся исключением из этого правила, конечно, была католическая церковь.

Начиная с Первого Ватиканского собора 1870 года, проведенного под влиянием и покровительством откровенно реакционного Папы Пия IX, Католическая церковь заняла всеобъемлющую и решительно догматическую позицию относительно своих обязанностей как морального опекуна паствы. Именно потому, что современное государство неуклонно вытесняло его из сферы политической власти, Ватикан предъявлял бескомпромиссные требования к последователям другими способами. Долгое и – оглядываясь назад – противоречивое папство Эудженио Пачелли, Папы Пия XII (1939–1958), не только сохранило эти духовные притязания, но и фактически вернуло официальную Церковь в политику.

Находясь явно на стороне политической реакции, от тесных связей Ватикана с Муссолини и неоднозначного отношения к нацизму до энтузиазма по поводу католических диктаторов в Испании и Португалии, папство Пачелли также заняло бескомпромиссную позицию касательно внутренней политики демократий. Католикам в Италии, в частности, не позволили усомниться в духовной непристойности (в лучшем случае) голосования против христианских демократов; но даже в относительно либеральных Бельгии или Голландии местная католическая иерархия получила строгие инструкции отдавать католические голоса за католические партии и только за них. Только в 1967 году, через девять лет после смерти Пия XII, голландский епископ осмелился публично утверждать, что голландские католики могут голосовать за некатолическую партию, не рискуя быть отлученными.

При таких обстоятельствах неудивительно, что послевоенная католическая иерархия также заняла принципиальную позицию в вопросах, связанных с семьей, моральным поведением или неподобающими книгами и фильмами. Но молодые миряне-католики и новое поколение священников с тревогой осознавали, что к концу 1950-х годов авторитарная жесткость Ватикана в государственных и частных вопросах была и анахроничной, и неблагоразумной. Еще в 1900 году большинство браков в Италии длились около 20 лет и прекращались из-за смерти супруга. К концу третьей четверти века браки длились более 35 лет, и спрос на право развода неуклонно рос.

Тем временем послевоенный бэби-бум подорвал демографические аргументы против контрацепции, изолировав церковные власти с их бескомпромиссной позицией. Посещаемость мессы снизилась по всей Западной Европе. Каковы бы ни были причины – географическая и социальная мобильность ранее покорных сельских жителей, политическая эмансипация женщин, снижение значимости католических благотворительных организаций и приходских школ в эпоху государства всеобщего благосостояния, – проблема была реальной, и, как казалось более проницательным католическим лидерам, ее нельзя было решить, ссылаясь на традиции и авторитет, или подавить, ссылаясь на антикоммунизм в стиле конца 1940-х годов.

После смерти Пачелли, его преемник Папа Иоанн XXIII созвал новый Ватиканский собор, чтобы заняться этими трудностями и обновить взгляды и практику Церкви. Ватикан-II, как его стали называть, открылся 11 октября 1962 года. В ходе работы за следующие несколько лет он не только преобразовал литургию и язык католического христианства (буквально – латынь больше не должна была использоваться в повседневной церковной практике, к недоумению и ярости традиционалистского меньшинства), но также, что более важно, дал ответ Церкви на дилеммы современной жизни.