Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

скандинавские социалистические партии в значительной степени отказались от радикальных принципов и революционных амбиций, которые они разделяли с немецкими и другими социалистическими движениями Второго Интернационала; и в 1930-е годы они двинулись к историческому компромиссу между капиталом и трудом. В Сальтшёбадене в 1938 году представители шведских работодателей и трудящихся подписали договор, который должен был лечь в основу будущих социальных отношений страны – предвестник неокорпоративного социального партнерства, сформированного в Германии и Австрии после 1945 года, но до войны практически неизвестного, кроме как под контролем фашистов[384].

Скандинавские социал-демократы были открыты для таких компромиссов, потому что не питали иллюзий относительно предполагаемого «пролетарского» электората, на который другие социалистические партии полагались в качестве своей основной поддержки. Если бы они зависели только от голосов городского рабочего класса или даже голосов рабочего класса в союзе с реформаторами среднего класса, социалистические партии Скандинавии навсегда остались бы в меньшинстве. Их политические перспективы основывались на расширении их привлекательности для преобладавшего сельского населения региона. И таким образом, в отличие от почти любой другой социалистической или социал-демократической партии Европы, скандинавские социал-демократы не были травмированы бессознательной неприязнью к деревне, характерной для многих европейских левых: от замечаний Маркса об «идиотизме сельской жизни» до отвращения Ленина к «кулакам».

Озлобленные и нищие крестьяне межвоенной Центральной и Южной Европы образовали готовый электорат для нацистов, фашистов или аграрных популистов. Но не менее обеспокоенные фермеры, лесорубы, земледельцы и рыбаки крайнего севера Европы все чаще обращались к социал-демократам, которые активно поддерживали аграрные кооперативы – особенно важные в Дании, где коммерческое земледелие было широко распространено и эффективно, но при этом сами хозяйства были маленькими, – и тем самым размывали давние социалистические различия между частным производством и коллективистскими целями, «отсталой» деревней и «современным» городом, которые имели пагубные последствия с точки зрения выборов в других странах.

Этот союз рабочих и земледелия – облегченный необычной независимостью скандинавских крестьян, объединенных в ревностно протестантские общины, не стесненные традиционным сельским подчинением священнику или помещику, – должен был сформировать долгосрочную платформу для строительства самых успешных социальных демократий Европы. «Красно-зеленые» коалиции (сначала между Аграрными и Социал-демократическими партиями, а затем только внутри последней) были немыслимы где-либо еще; в Скандинавии они стали нормой. Социал-демократические партии оказались средством, с помощью которого традиционное сельское общество и промышленный труд вместе вошли в урбанистическую эпоху: в этом смысле социал-демократия в Скандинавии была не просто одним из политических течений, а воплощением современности.

Скандинавские государства всеобщего благосостояния, которые возникли после 1945 года, таким образом, имели свои истоки в двух социальных договорах 1930-х годов: между работниками и работодателями, а также между трудом и сельским хозяйством. Социальное обеспечение и другие государственные услуги, характеризующие скандинавскую «модель», отражали эти истоки, подчеркивая универсальность и равенство – всеобщие социальные права, уравненные доходы, фиксированные пособия, выплачиваемые за счет крайне прогрессивного налогообложения. Таким образом, они резко отличались от типичной континентальной версии, в которой государство передавало или возвращало деньги семьям и отдельным лицам, позволяя им платить наличными за то, что, по сути, было субсидируемыми частными услугами (например, в сфере страхования и медицины). Но за исключением образования, которое было общедоступным и всеобъемлющим еще до 1914 года, скандинавская система социального обеспечения не была задумана и внедрена сразу. Она была выстроена постепенно. Здравоохранение еще заметнее отставало: в Дании всеобщее медицинское обеспечение было достигнуто только в 1971 году, через 23 года после того, как по другую сторону Северного моря, в Великобритании, открылась Национальная служба здравоохранения Анейрина Бевана.

Более того, то, что выглядело снаружи как единая скандинавская система, на самом деле весьма разнилось от страны к стране. Дания была наименее «скандинавской». Она не только критически зависела от зарубежного рынка сельскохозяйственной продукции (особенно молочных продуктов и свинины) и, таким образом, была более чувствительна к политике и политическим событиям в других частях Европы; но и ее квалифицированные трудовые ресурсы были значительно сильнее разделены традиционными отраслевыми привязанностями и организациями. В этом отношении она больше напоминала Великобританию, чем, скажем, Норвегию. Датским социал-демократам не раз приходилось в 1960-е годы подражать британским правительствам и пытаться навязать контроль цен и заработной платы на нестабильном рынке труда. По британским стандартам эта политика принесла успех; но по строгим скандинавским меркам социальные отношения и экономические показатели в Дании всегда были несколько проблемными.

Норвегия была самым маленьким и однородным из всех скандинавских обществ (за исключением Исландии). Она также больше всех пострадала от войны. Более того, даже до того, как у побережья была обнаружена нефть, положении Норвегии отличалось. Прифронтовое государство в холодной войне, она была вынуждена вкладывать гораздо больше средств в оборону, чем крошечная Дания или нейтральная Швеция. Она также была самой протяженной из северных стран, ее крошечное население – менее 4 миллионов человек – растянулось вдоль 1752-километровой береговой линии, самой длинной в Европе. Многие из отдаленных городов и деревень были и остаются полностью зависимыми от рыболовства. Социал-демократическое или нет, правительство в Осло было вынуждено направлять ресурсы государства на социальные и общественные цели: субсидии, текущие из центра на периферию (на транспорт, связь, образование и поставку специалистов и услуг, особенно в треть страны, лежащую к северу от полярного круга). Эти вложения стали источником жизненной силы норвежского национального государства.

Швеция также была самобытной, хотя ее особенности со временем стали рассматриваться как та самая скандинавская норма. С населением, почти равным населению Норвегии и Дании вместе взятых (только в Большом Стокгольме число жителей равнялось 45 % населения Норвегии), Швеция была самым богатым и наиболее индустриализированным из скандинавских обществ. К 1973 году ее добыча железной руды сопоставлялась с добычей Франции, Великобритании и Западной Германии вместе взятых и составляла почти половину от добычи в США. Она была мировым лидером в производстве бумаги, древесины и в судоходстве. Если норвежская социал-демократия многие годы заключалась в мобилизации, нормировании и распределении дефицитных ресурсов в бедном обществе, то Швеция уже к 1960-м годам входила в число самых богатых стран мира. Социал-демократия там заключалась в распределении и выравнивании богатства и услуг ради общего блага.

Во всей Скандинавии, но особенно в Швеции, частная собственность и частная эксплуатация средств производства никогда не ставились под сомнение. В отличие от британского рабочего движения, чья основная доктрина и программа с 1918 года основывались на стойкой вере в достоинства государственной собственности, шведские социал-демократы были согласны оставить капитал и инициативу в частных руках. Примеру британской British Motor Corporation, беспомощного подопытного кролика для правительственных экспериментов по централизованному распределению ресурсов, в Швеции никогда не следовали. Volvo, Saab и другим частным предприятиям предоставили свободу процветать или терпеть неудачу.

Действительно, промышленный капитал в «социалистической» Швеции был сосредоточен у меньшего числа частных собственников, чем где-либо еще в Западной Европе. Правительство никогда не вмешивалось ни в накопление частного богатства, ни в рынок товаров