Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и капитала. Даже в Норвегии после 15 лет социал-демократического правительства сектор экономики, напрямую принадлежащий государству или управляемый государством, был фактически меньше, чем в христианско-демократической Западной Германии. Но в обеих странах, как и в Дании и Финляндии, государство действительно безжалостно облагало прогрессивным налогом и перераспределяло частную прибыль в пользу общественных целей.

Для многих иностранных наблюдателей и большинства скандинавов результаты, казалось, говорили сами за себя. К 1970 году экономика Швеции (вместе с Финляндией) вошла в число четырех ведущих экономик мира по покупательной способности на душу населения (две другие – США и Швейцария). Скандинавы жили дольше и здоровее, чем большинство других людей в мире (что поразило бы изолированное, обедневшее скандинавское крестьянство три поколения назад). Уровень образовательных, социальных, медицинских, страховых, пенсионных и досуговых услуг и удобств не имел себе равных (даже в США и Швейцарии), как и степень экономической и физической безопасности, позволявшей гражданам скандинавской Европы жить в довольстве. К середине 1960-х годов «замороженный север» Европы приобрел почти мифический статус: скандинавскую социал-демократическую модель, возможно, нелегко было воспроизвести где-либо еще, но ею все восхищались и ей многие завидовали.

Любой, кто знаком со скандинавской культурой, от Ибсена и Мунка до Ингмара Бергмана, узнает другую сторону скандинавской жизни: ее склонность к самоанализу, врожденную меланхолию, которые в те годы обычно понимали как склонность к депрессии, алкоголизму и высокому уровню самоубийств. В 1960-х годах и позже консервативным критикам скандинавской политики нравилось возлагать вину за эти недостатки на моральный паралич, вызванный слишком большой экономической безопасностью и централизованным управлением. А затем появилась сопутствующая склонность скандинавов раздеваться на публике (и на пленке) и – как широко ходили слухи – заниматься любовью с совершенно незнакомыми людьми[385]: по мнению некоторых наблюдателей, это еще одно доказательство психического вреда, наносимого сверхмогущественным государством, которое всем обеспечивает и ничего не запрещает[386].

Если это худшее, что приходило в голову против скандинавской «модели», то социал-демократов Швеции и других стран можно было простить за то, что они смеялись (или, так сказать, жаловались) «всю дорогу до банка». Но критики были правы: у всеобъемлющего государства все-таки была темная сторона. Уверенность начала XX века в способности государства сделать общество лучше принимала различные формы: скандинавская социал-демократия (как и фабианский реформизм британского государства всеобщего благосостояния) родилась из широко распространенного увлечения социальной инженерией всех видов. И кроме использования государства для регулирования доходов, расходов, занятости и информации, здесь таился соблазн заняться самими людьми.

Евгеника – «наука» о расовом улучшении – была не просто причудой эдвардианской эпохи, как вегетарианство или бесцельные странствия (хотя она часто привлекала одни и те же группы людей). Подхваченная мыслителями всех политических оттенков, она особенно хорошо сочеталась с амбициями благонамеренных социальных реформаторов. Если общественная цель состояла в том, чтобы улучшить условия жизни человека в целом, зачем упускать возможности, предоставляемые современной наукой, чтобы попутно улучшить и самого потребителя? Почему предотвращение или устранение несовершенств среды, окружающей человека, не должно распространяться на предотвращение существования (или устранение) несовершенных людей? В первые десятилетия XX века идея научно обоснованного социального или генетического планирования была распространенной и выглядела совершенно респектабельной. Только благодаря нацистам, чьи «гигиенические» амбиции начались с эрзац-антропометрии и закончились газовой камерой, она полностью дискредитировала себя в послевоенной Европе. Или так многие предполагали.

Но, как выяснилось много лет спустя, скандинавские власти по крайней мере не отказались от интереса к теории – и практике – «расовой гигиены». В период с 1934 по 1976 год программы стерилизации проводились в Норвегии, Швеции и Дании, в каждом случае под эгидой и с ведома социал-демократических правительств. В эти годы около 6000 датчан, 40 000 норвежцев и 60 000 шведов (90 % из них женщины) были стерилизованы в «гигиенических» целях: «чтобы улучшить население». Интеллектуальная движущая сила этих программ – Институт расовой биологии в Университете Уппсалы в Швеции – был создан в 1921 году, на пике популярности этой темы. Его расформировали только 55 лет спустя.

Что эта печальная история говорит нам о социал-демократии (если вообще что-то говорит)? Неясно. Откровенно несоциалистические и недемократические общества и правительства делали и худшие вещи в большем объеме. Легитимность государства в послевоенной Скандинавии, полномочия и инициатива, предоставленные ему в основном по большей части некритически настроенными гражданами, давали правительству свободу действовать в сфере, которую оно считало общим интересом, почти бесконтрольно. Кажется, омбудсмену никогда не приходило в голову расследовать злоупотребления в отношении тех, кто стоял вне сообщества граждан, имеющих права и платящих налоги. Граница, отделяющая прогрессивное налогообложение и отпуск по уходу за ребенком от насильственного вмешательства в репродуктивные способности «дефективных» граждан, похоже, не была полностью ясна некоторым послевоенным правительствам в социал-демократической Скандинавии. Возможно, это говорит о том, что моральные уроки Второй мировой войны были не столь ясны, как когда-то предполагалось – именно (а возможно, и не случайно) в таких странах, как Швеция, коллективная совесть которых массово считалась чистой.

За пределами Скандинавии ближе всего подошли к социал-демократическому идеалу в другой небольшой нейтральной стране на краю Западной Европы: Австрии. Действительно, поверхностное сходство было таким, что наблюдатели стали ссылаться на «австро-скандинавскую модель». В Австрии, как и в Швеции или Норвегии, преимущественно сельская, исторически бедная страна была преобразована, как мы видели, в процветающий, стабильный, политически спокойный оазис государственного благополучия. В Австрии также был заключен фактический пакт, в данном случае между социалистами и консервативной Народной партией, с целью избежать любого возврата к открытым конфликтам межвоенных десятилетий. Но на этом сходство заканчивалось.

Австрия действительно была «социальной» и имела крупнейший (после Финляндии) национализированный сектор среди всех западноевропейских демократий, но она не была особенно социал-демократической. Только в 1970 году страна выбрала первого послевоенного социалистического главу правительства: канцлером стал Бруно Крайский. Хотя со временем Австрия ввела многие социальные услуги и государственную политику, ассоциируемые со скандинавским социал-демократическим обществом – уход за детьми, щедрое страхование по безработице и государственные пенсии, поддержка семьи, всеобщее медицинское обеспечение и образование, образцовый субсидируемый государством транспорт, – от Швеции Австрию отличало, например, почти повсеместное распределение рабочих мест, влияния, льгот и фондов в соответствии с политической принадлежностью. Это использование денежных средств австрийского государства и его ресурсов с целью стабилизировать рынок политических предпочтений было связано не столько с социальными идеалами, сколько с памятью о прошлых травмах. В свете своего межвоенного опыта австрийские социалисты были больше заинтересованы в стабилизации хрупкой демократии своей страны, чем в революционных изменениях ее социальной политики[387].

Как и остальная часть австрийского общества, социал-демократы оказались на удивление искусны в забвении прошлого. Социал-демократическим партиям в других местах потребовалось несколько больше времени, чтобы отказаться от определенной ностальгии по радикальным преобразованиям. В Западной Германии СДПГ ждала до 1959 года и своего съезда в Бад-Годесберге, чтобы пересмотреть цели и задачи. Новая программа партии, принятая