Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Текстильные, горнодобывающие, судостроительные, сталелитейные и машиностроительные предприятия нуждались в реструктуризации и переоснащении в послевоенные десятилетия, но они предпочли умиротворить профсоюзы, а не бороться с неэффективными трудовыми практиками, и точно так же британский фабричный менеджмент предпочел работать в рамках цикла недостаточного инвестирования, ограниченных исследований и разработок, низких зарплат и сокращающегося пула клиентов, а не рисковать начать все сначала с новыми продуктами на новых рынках. Решение не было очевидным. Снова приведем слова Кейнса: «Если бы по какой-то печальной географической ошибке американская авиация (на врага в этом рассчитывать мы уже не можем) уничтожила все фабрики на северо-восточном побережье и в Ланкашире (в час, когда там сидели бы только директора), нам нечего было бы бояться. Я не могу представить, как еще нам вернуть себе ту жизнерадостную наивность, которая, по-видимому, необходима для успеха».

Во Франции похожее наследие управленческой некомпетентности и инертности было преодолено государственными инвестициями и агрессивным индикативным планированием. Британские правительства, однако, ограничились коллективными переговорами, управлением спросом и увещеваниями. Для государства, которое национализировало такие обширные участки экономики после 1945 года и которое к 1970 году отвечало за расходы в размере 47 % от ВНП страны, эта осторожность кажется курьезным парадоксом. Но британское государство, хотя оно владело или управляло большей частью транспортного, медицинского, образовательного и коммуникационного секторов, никогда не могло похвастаться какими-либо общенациональными стратегическими амбициями, и экономика была исходя из практических соображений предоставлена самой себе. На долю более позднего поколения реформаторов свободного рынка – и радикально нерасположенного к государству премьер-министра-консерватора – выпало применить всю силу центрального правительства к проблеме экономической стагнации Великобритании. Но к тому времени некоторые ограничения плохо адаптированной «старой» экономики Великобритании распространились, по другим причинам, и на пошатнувшуюся немецкую экономику.

XI. Социал-демократический момент

«Главное для правительства заключается не в том, чтобы делать то, что уже делают отдельные люди, и делать это немного лучше или немного хуже, оно должно делать то, что в настоящее время вообще не делается».

Джон Мейнард Кейнс (1926)

«Вызов не будет исходить от США… от Западной Германии или от Франции, вызов будет исходить от тех стран, которые, как бы они ни были неправы, – а я думаю, что они неправы во многих фундаментальных отношениях, – тем не менее, в конце концов, смогут пожинать материальные плоды экономического планирования и общественной собственности».

Анейрин Беван (1959)

«Наша страна выступает за демократию и хорошую канализацию».

Джон Бетчеман

«Я хочу распахнуть окна церкви, чтобы мы могли выглянуть наружу, а люди могли заглянуть внутрь».

Папа Иоанн XXIII

«Фотография – это правда. Кино – это правда двадцать четыре раза в секунду».

Жан-Люк Годар

1960-е годы стали апогеем европейского государства. Отношения гражданина с государством в Западной Европе в течение предыдущего столетия представляли собой изменчивый компромисс между военными потребностями и политическими требованиями: права граждан, недавно ставших избирателями, компенсировались старыми обязательствами по защите государства. Но с 1945 года эти отношения все больше характеризовались плотной сетью социальных льгот и экономических стратегий, в которых государство служило своим подданным, а не наоборот.

В последующие годы всеобъемлющие амбиции западноевропейских государств всеобщего благосостояния утратили часть своей привлекательности – не в последнюю очередь потому, что больше не могли выполнять свои обещания: безработица, инфляция, старение населения и экономический спад наложили непреодолимые ограничения на усилия государств по выполнению своей половины сделки. Преобразования на международных рынках капитала и современные электронные коммуникации подорвали способность правительств планировать и проводить внутреннюю экономическую политику. И, что самое важное, сама легитимность интервенционистского государства была подорвана: внутри страны – негибкостью и неэффективностью агентств и производителей государственного сектора, за рубежом – неопровержимыми доказательствами хронической экономической дисфункции и политических репрессий в социалистических государствах советского блока.

Но все это пришло потом. В пиковые годы современного европейского государства всеобщего благосостояния, когда административный аппарат все еще обладал широкими полномочиями, а его авторитет оставался нетронутым, был достигнут примечательный консенсус. Государство, как широко считалось, всегда будет лучше справляться с работой, чем неограниченный рынок: не только в отправлении правосудия и обеспечении безопасности страны или распределении товаров и услуг, но и в разработке и применении стратегий социальной сплоченности, моральной поддержки и культурной жизнеспособности. Представление о том, что такие вопросы лучше оставить «просвещенному эгоизму» и работе свободного рынка товаров и идей, рассматривалось в основных европейских политических и академических кругах как странный пережиток докейнсианских времен: в лучшем случае – неспособность усвоить уроки Великой депрессии, в худшем – приглашение к конфликту и завуалированное обращение к самым низменным человеческим инстинктам.

Государство, таким образом, было чем-то хорошим, и его было много. В период с 1950 по 1973 год государственные расходы выросли с 27,6 до 38,8 % валового внутреннего продукта во Франции, с 30,4 до 42 % в Западной Германии, с 34,2 до 41,5 % в Великобритании и с 26,8 до 45,5 % в Нидерландах. Внутренний продукт сам по себе рос быстрее, чем когда-либо до или после. Подавляющая часть увеличения расходов пошла на социальное страхование, пенсии, здравоохранение, образование и жилье. В Скандинавии доля национального дохода, направляемая только на социальное обеспечение, выросла в Дании и Швеции на 250 % между 1950 и 1973 годами. В Норвегии она утроилась. Только в Швейцарии доля послевоенного ВНП, расходуемая государством, оставалась сравнительно низкой (не достигала 30 % до 1980 года), но даже там она резко отличалась от показателя 1938 года, когда составляла всего 6,8 %.

Частью истории успеха послевоенного европейского капитализма повсюду было усиление роли государственного сектора. Но характер государственного участия значительно различался. В большинстве стран материковой Европы государство избегало прямо владеть промышленностью (исключением были общественный транспорт и коммуникации), предпочитая косвенный контроль; часто через условно автономные агентства, из которых IRI (Istituto per la Ricostruzione Industriale – «Национальный институт социального обеспечения») в Италии был крупнейшим и самым известным (см. главу VIII).

Такие конгломераты, как IRI, обслуживали не только своих сотрудников и потребителей, но и различные политические партии, профсоюзы, структуры социального обеспечения и даже церкви, чье покровительство они использовали и чье влияние усиливали. Христианско-демократическая партия Италии «колонизировала» на каждом уровне от деревни до столицы многообразный спектр государственных услуг и контролируемых или субсидируемых государством продуктов: транспорт, электронные СМИ, банки, энергетику, машиностроение и химическую промышленность, строительство, производство продуктов питания. Основными получателями выгоды, помимо самой партии, были миллионы детей и внуков безземельных крестьян, которые нашли надежную работу в государственных структурах. Итальянский национальный институт сирот войны нанял 12 из каждых 70 сирот и тратил 80 % своего годового бюджета на зарплаты и администрирование.

Аналогичным образом контроль над компаниями государственного сектора в Бельгии позволил национальному правительству в Брюсселе