Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

там, прямо заявляла, что «демократический социализм, который в Европе укоренен в христианской этике, гуманизме и классической философии, не намерен провозглашать абсолютные истины». Государство, как утверждалось, должно «ограничиваться в основном косвенными методами воздействия на экономику». Свободный рынок товаров и занятости был жизненно важен: «Тоталитарный управляемый сектор экономики разрушает свободу»[388].

Это запоздалое признание очевидного контрастирует с решением Лейбористской партии Бельгии (Parti Ouvrier Belge) в следующем году вновь подтвердить учредительный устав партии 1894 года с содержащимся в нем требованием коллективизации средств производства и отказом Лейбористской партии Великобритании, также в 1960 году, следовать рекомендации своего реформистского лидера Хью Гейтскелла и удалить идентичное обязательство, закрепленное в пункте IV программы партии 1918 года. Частичное объяснение этого контраста в поведении заключалось в недавнем опыте: память о разрушительной борьбе и непосредственная близость тоталитарной угрозы, будь то в недавнем прошлом или прямо за границей, помогли сосредоточить внимание немецких и австрийских социал-демократов – как и итальянских коммунистов – на достоинствах компромисса.

У Лейбористской партии Великобритании не было таких кошмаров, которые нужно было бы изгонять. Она также, как и ее бельгийские (и голландские) коллеги в этом отношении, с самого начала была рабочим движением, а не социалистической партией, ее мотивировали прежде всего заботы (и деньги) членов профсоюзов. Таким образом, она была менее идеологической, но более ограниченной. Если бы их спросили, представители Лейбористской партии с готовностью согласились бы с общими целями материковых европейских социал-демократов, но их собственные интересы были гораздо более практичными и провинциальными. Именно из-за встроенной стабильности британской (или, по крайней мере, английской) политической культуры и благодаря давно устоявшейся – хотя и сокращающейся – базе рабочего класса Лейбористская партия проявила мало интереса к новаторским решениям, которые сформировали скандинавские и немецкоязычные государства всеобщего благосостояния.

Вместо этого британский компромисс характеризовался манипулирующей спросом фискальной политикой и дорогостоящими универсальными социальными услугами, которые поддерживались резко прогрессивным налогообложением и большим национализированным сектором, и все это на фоне нестабильных и исторически враждебных промышленных отношений. За исключением акцента лейбористов на внутренних достоинствах национализации, эти разрозненные постулаты были в значительной степени поддержаны основным течением Консервативной и Либеральной партий. Если британская политика и была в некотором смысле тоже сформирована прошлыми потрясениями, то это заключалось в широко распространенном и характерном для всех партий признании, что возврата к массовой безработице следует избегать практически любой ценой.

Даже после того, как новый лидер лейбористов Гарольд Вильсон вернул партию к власти в 1964 году после 13 лет оппозиции и с энтузиазмом говорил о «белом калении технологической революции» той эпохи[389], мало что изменилось. Небольшой отрыв Вильсона на выборах 1964 года (парламентское большинство в четыре голоса) едва ли располагал его к политическим рискам, и хотя лейбористы добились большего успеха на выборах, назначенных два года спустя, радикального отхода от прежней экономической или социальной политики не произошло. Сам Вильсон был наследником традиции Эттли – Бевериджа – фабианской теории и кейнсианской практики – и не проявлял особого интереса к экономическим (или политическим) инновациям. Как и большинство британских политиков всех мастей, он был глубоко традиционным и прагматичным, с гордо близоруким взглядом на общественные дела: как он однажды выразился, «неделя – это долгий срок в политике».

Тем не менее в британском социал-демократическом государстве была определенная отличительная черта, помимо отказа всех заинтересованных сторон характеризовать его таким образом. Британские левые (а в то время и большая часть центристов и правых центристов) прежде всего стремились к справедливости. Именно явная несправедливость, нечестность жизни до войны привела к реформам Бевериджа и подавляющему большинству голосов, поданных за лейбористов в 1945 году. Именно обещание, что они смогут либерализовать экономику, сохраняя справедливое распределение вознаграждений и услуг, привело консерваторов к власти в 1951 году и удерживало их там так долго. Британцы приняли прогрессивное налогообложение и приветствовали всеобщее медицинское обеспечение не потому, что они были представлены как «социалистические», а потому, что интуитивно они были более справедливыми.

Точно так же курьезно регрессивное функционирование британских систем фиксированного объема пособий и услуг – которые в итоге несоразмерно охотнее благоволили более обеспеченному квалифицированному среднему классу – широко принимались, потому что были уравнительными хотя бы внешне. И самая важная новация лейбористских правительств 1960-х годов – введение ненаправленного всеобщего среднего образования и отмена вступительных экзаменов в классические гимназии (давнее обязательство лейбористов, благоразумно проигнорированное Эттли после 1945 года), – приветствовалась не столько из-за его внутренних достоинств, сколько потому, что оно считалось «антиэлитным» и, следовательно, «справедливым». Вот почему образовательная реформа продолжалась даже консервативными правительствами после ухода Вильсона в 1970 году, несмотря на предупреждения со всех сторон о возможных негативных последствиях таких изменений[390].

Зависимость лейбористской партии от поддержки профсоюзов привела к тому, что она отложила те виды промышленных реформ, которые, как знали многие (включая некоторых ее собственных лидеров), давно назрели. Британские индустриальные отношения погрязли в цеховой борьбе и спорах о сдельной и заработной плате, которые были практически неизвестны в Скандинавии, Германии, Австрии или Нидерландах. Министры-лейбористы предприняли вялые попытки освободиться от этого обременительного наследия, но без особого успеха; и отчасти по этой причине достижения континентальной социал-демократии так и не были в полной мере повторены в Британии.

Более того, универсальные черты британской системы социального обеспечения, введенные на два или даже три десятилетия раньше, чем, например, во Франции или Италии, скрывали весьма ограниченные практические достижения британского государства даже в области материального равенства: даже в 1967 году 10 % населения Великобритании все еще владели 80 % всего личного богатства. Чистый эффект политики перераспределения первых трех послевоенных десятилетий заключался в перемещении доходов и активов от верхних 10 % к следующим 40 %; нижние 50 % получили очень мало, несмотря на всеобщее улучшение безопасности и социальной системы.

Общий обзор эпохи государства всеобщего благосостояния в Западной Европе можно провести только сквозь призму наших знаний о проблемах, с которыми оно столкнется в последующие десятилетия. Так, сегодня легко увидеть, что такие инициативы, как Закон о реформе социального обеспечения в Западной Германии 1957 года, который гарантировал работникам пенсию, привязанную к заработной плате, которую они получали на своей последней должности и связанную с индексом стоимости жизни, стал непосильным бюджетным бременем в изменившихся демографических и экономических обстоятельствах. И задним числом становится ясно, что радикальное уравнивание доходов в социал-демократической Швеции сократило частные сбережения и, таким образом, затормозило будущие инвестиции. Даже в то время было очевидно, что государственные трансферты и фиксированные социальные выплаты приносили пользу тем, кто знал, как в полной мере воспользоваться ими: в частности, образованному среднему классу, который боролся за то, чтобы удержать новый набор привилегий.

Но достижения европейских «государств-нянек» были все равно реальными, независимо от того, добились ли этого социал-демократы, патерналистские католики или