Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Заявления Второго Ватиканского собора ясно дали понять, что Церковь больше не боится перемен и вызовов, не является противником либеральной демократии, смешанной экономики, современной науки, рациональной мысли и даже светской политики. Были предприняты первые – очень робкие – шаги к примирению с другими христианскими конфессиями, и было некоторое (небольшое) признание обязанности Церкви противодействовать антисемитизму путем переосмысления ее давней версии ответственности евреев за смерть Иисуса. Прежде всего, Католическая церковь больше не могла рассчитывать на поддержку авторитарных режимов – совсем наоборот: в Азии, Африке и особенно в Латинской Америке она по крайней мере с такой же вероятностью оказывалась на стороне их противников.

Эти изменения не были повсеместно одобрены даже самими реформаторами Католической церкви – один делегат Второго Ватиканского собора, молодой священник из Кракова, позже стал папой и считал своей задачей восстановить полный вес морального авторитета и влияния бескомпромиссной католической иерархии. Второй Ватиканский собор также не смог обратить вспять устойчивое падение религиозной практики среди европейских католиков: даже в Италии посещаемость мессы упала с 69 % от числа всех католиков в 1956 году до 48 % 12 лет спустя. Но поскольку упадок религии в Европе никоим образом не ограничивался католической верой, это, вероятно, было за пределами их возможностей. Чего действительно добился Второй Ватиканский собор – или, по крайней мере, способствовал этому, – так это окончательного развода между политикой и религией в континентальной Европе.

После смерти Пия XII ни один папа и почти ни один епископ не осмелились снова угрожать католикам серьезными последствиями, если они не проголосуют правильно; и некогда тесная связь между церковной иерархией и католическими или христианско-демократическими партиями в Нидерландах, Бельгии, Западной Германии, Австрии и Италии была ослаблена[393]. Даже во франкистской Испании, где местная католическая иерархия пользовалась необычными привилегиями и полномочиями, Второй Ватиканский собор произвел драматические изменения. До середины 1960-х годов испанский лидер запрещал все внешние проявления некатолических религиозных убеждений или практик. Но в 1966 году он почувствовал себя обязанным принять закон, позволяющий другим христианским церквям существовать, хотя все еще отдавая предпочтение католицизму. В течение четырех лет была разрешена полная свобода (христианского) вероисповедания. Успешно лоббируя это запоздалое «отделение» католической церкви в Испании и тем самым создавая дистанцию между церковью и режимом при жизни Франко, Ватикан должен был избавить испанскую церковь, по крайней мере, от некоторых последствий ее долгой и тревожной связи со «старым порядком».

Этот культурный разрыв, как его стали называть в Бельгии и других странах, между религией и политикой, а также между католической церковью и ее недавним прошлым, сыграл решающую роль в формировании облика 60-х. Конечно, были пределы реформаторскому настроению Ватикана – для многих участников стратегическим импульсом Второго Ватиканского собора было не принятие радикальных изменений, а их предотвращение. Когда несколько лет спустя в преимущественно католических странах, таких как Италия, Франция или Западная Германия, на голосование были вынесены права на аборт и упрощенную процедуру развода, церковные власти решительно, хотя и безуспешно, выступили против них. Но даже по этим деликатным вопросам Церковь не билась до последнего, и ее оппозиция больше не рисковала раздробить сообщество. Когда все уверенно шли к «пострелигиозности», Церковь приняла свое новое, менее значимое положение и извлекла из него максимум пользы[394].

В некатолических обществах – Скандинавии, Великобритании, некоторых частях Нидерландов и среди немецкоязычного меньшинства Западной Европы – освобождение гражданина от давления традиционного морального авторитета происходило менее целенаправленно, но более драматично. Наиболее разительным этот переход был в Великобритании. До конца 1950-х годов британским гражданам по-прежнему запрещалось играть в азартные игры, читать или видеть что-либо, что их высшие круги считали «непристойным» или политически чувствительным, **************** ****** ***** ********** *************** ***** ****** ****** **** *** ******[395], разводиться без больших трудностей и публичного унижения. А если они совершали убийство или некоторые другие серьезные преступления, их могли повесить.

Затем, начиная с 1959 года, клубок условностей начал распутываться. После принятия в том году Закона о непристойных публикациях неотцензурированное произведение литературы для взрослых могло быть защищено от обвинений в «непристойности», если оно считалось изданным «в интересах науки, литературы, искусства или обучения». С этого момента издатели и авторы могли защищать себя в суде, ссылаясь на ценность работы в целом, и могли привлекать мнение «экспертов» в свою защиту. В октябре 1960 года произошел печально известный прецедент – дело «Любовника леди Чаттерлей», в рамках которого издательство Penguin Books привлекли к ответственности за публикацию в Великобритании первого неотредактированного издания ничем не примечательного романа Д. Г. Лоуренса. «Дело Чаттерлей» представляло особый интерес для британцев не только из-за ранее запрещенных отрывков, которые они теперь прочитали, но и благодаря межклассовому эротизму, на котором основывалась его дурная слава. На вопрос прокуроров, даст ли он прочитать этот роман своей «жене или служанке» (sic), один свидетель ответил, что это его нисколько не обеспокоит, но он никогда не даст его в руки своему егерю[396].

Penguin Books добилось оправдания по обвинению в непристойности, вызвав в свою защиту 35 экспертов-свидетелей, и падение морального авторитета британского истеблишмента можно отсчитывать от этого вердикта. В том же году в Соединенном Королевстве были легализованы азартные игры. Четыре года спустя смертная казнь была отменена новым лейбористским правительством, и под руководством Роя Дженкинса, замечательного реформатора – министра внутренних дел, лейбористы осуществили введение финансируемых государством клиник планирования семьи, ****** ****************** ************* ******* ***********[397], а также отмену театральной цензуры в следующем году. В 1969 году последовал Закон о разводе, который не столько ускорил драматическую трансформацию института брака, сколько раскрыл ее масштабы: в последний год перед Второй мировой войной в Англии и Уэльсе фиксировался один развод на каждые 58 браков, 40 лет спустя это соотношение приблизилось к одному к трем.

Либеральные и либерализирующие реформы Великобритании 1960-х годов были переняты по всей Северо-Западной Европе, хотя и с разными задержками. Коалиционные правительства Западной Германии под руководством социал-демократов во главе с Вилли Брандтом ввели аналогичные изменения в конце 1960-х и 1970-е годы, ограниченные не столько законом или прецедентом, сколько сомнениями своих партнеров по коалиции – в частности, экономически либеральных, но социально консервативных свободных демократов. Во Франции отмена смертной казни должна была ждать прихода к власти социалистов Франсуа Миттерана в 1981 году, но там – как и в Италии – законы об абортах и разводах были переписаны в начале 1970-х. В целом, за исключением Великобритании и Скандинавии, освобожденные «шестидесятые» не пришли в Европу до 70-х. Однако, как только правовые изменения вступили в силу, социальные последствия наступили достаточно быстро: число разводов в Бельгии, Франции и Нидерландах утроилось между 1970 и 1985 годами.

Уменьшение авторитета государственных органов в вопросах морали и личных отношений никоим образом не предполагало снижения роли государства в культурных делах нации. Совсем наоборот. Широкий западноевропейский