Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

концов, за «железным занавесом», и не только там, идеология казалась очень даже живой и здоровой. Но Арон был прав. Западноевропейское государство в те годы все больше отдалялось от любого доктринального проекта; и, как мы видели, подъем государства всеобщего благосостояния разрядил старую политическую враждебность. Большее число людей, чем когда-либо прежде, были напрямую заинтересованы в политике и расходах государства, но они больше не вступали в драки из-за того, кто должен его контролировать. Западные европейцы, казалось, раньше ожидаемого прибыли на «широкие, залитые солнцем возвышенности» (Черчилль) процветания и мира, где политика уступала место правительству, а правительство в возрастающей степени ограничивалось администрированием.

Однако предсказуемым последствием «государства-няньки», даже пост-идеологического «государства-няньки», стало то, что в глазах любого, кто вырос, не зная иной жизни, оно было обязано выполнить свое обещание делать общество все лучше – и когда дела шли не так хорошо, в этом тоже винили государство. Очевидная рутинизация государственных дел в руках благожелательной касты блюстителей не была гарантией общественной апатии. В этом отношении, по крайней мере, прогноз Арона не оправдал ожиданий. Именно то поколение, которое выросло в социал-демократическом раю мечтаний своих родителей, было больше всего раздражено и возмущено его недостатками. Яркий признак этого парадокса можно увидеть – в буквальном смысле – в области общественного планирования и работ, где прогрессивное государство по обе стороны рубежа холодной войны проявило необычайную активность.

Послевоенное сочетание демографического роста и быстрой урбанизации предъявляло неслыханные требования к городским планировщикам. В Восточной Европе, где многие городские центры были разрушены или наполовину заброшены к концу войны, 20 миллионов человек переехали из сельской местности в города за первые два послевоенных десятилетия. В Литве к 1970 году половина населения жила в городах; 20 лет назад эта цифра составляла всего 28 %. В Югославии, где сельское население сократилось на 50 % между освобождением и 1970 годом, произошел большой всплеск миграции из сельской местности в города: между 1948 и 1970 годами столица Хорватии Загреб увеличилась вдвое, с 280 000 жителей до 566 000; также и общегосударственная столица Белград, население которого выросло с 368 000 до 746 000.

Бухарест вырос с 886 000 до 1 475 000 жителей в период с 1950 по 1970 год. В Софии число жителей увеличилось с 435 000 до 877 000. В СССР, где городское население превысило сельское в 1961 году, Минск – столица Белорусской Республики – вырос с 509 000 жителей в 1959 году до 907 000 всего за 12 лет. Результатом во всех этих городах, от Берлина до Сталинграда, стало классическое решение жилищного строительства советской эпохи: тянущиеся на многие километры кварталы одинаковых серых или коричневых бетонных зданий, дешевые, плохо построенные, без отличительных архитектурных особенностей и лишенные каких-либо эстетических излишеств (или общественных объектов[402]).

Там, где центр города сохранился невредимым (как в Праге) или был тщательно перестроен по старым планам (Варшава, Ленинград), большая часть нового строительства велась на окраине города, образуя длинную цепочку пригородных общежитий, тянущихся в сельскую местность. В других местах – например, в словацкой столице Братиславе – новые трущобы возводились в самом центре города. Что касается небольших городов и деревень, вынужденных принять десятки тысяч бывших крестьян, переквалифицировавшихся в шахтеров или сталеваров, им нечего было сохранять, и их перестраивали буквально за одну ночь в промышленные общежития, лишенные даже изящества остатков старого города. Работников колхозов загоняли в агрогорода, строить которые начал в 1950-х годах Никита Хрущев, а позже усовершенствовал Николае Чаушеску. Вся новая общественная архитектура – техникум, дом культуры, партийные учреждения – была тщательно смоделирована по образцу советских зданий: иногда соцреалистическая, всегда чрезмерно крупная, редко привлекательная.

Принудительная индустриализация, сельская коллективизация и полное пренебрежение к частным нуждам помогают объяснить бедствие коммунистического городского планирования. Но отцы городов Западной Европы не добились существенно большего. В частности, в Средиземноморской Европе массовая миграция из сельской местности в города создала сопоставимую нагрузку на городские ресурсы. Большие Афины выросли с 1 389 000 человек в 1951 году до 2 540 000 в 1971 году. Население Милана выросло с 1 260 000 до 1 724 000 за тот же период; Барселоны – с 1 280 000 до 1 785 000. Во всех этих местах, как и в небольших городах по всей Северной Италии и в быстро расширяющихся пригородах Лондона, Парижа, Мадрида и других агломераций, планировщики не могли угнаться за спросом. Как и их современники в городских офисах коммунистов, они инстинктивно строили большие кварталы однородного жилья – либо на пространстве, расчищенном войной и городским обновлением, либо на зеленых участках на окраинах городов. В частности, в Милане и Барселоне, где первое поколение мигрантов с юга начало переезжать из трущоб в многоэтажные квартиры в течение 1960-х годов, результат был удручающе подобен достигнутому в советском блоке – но с дополнительным препятствием, заключающемся в том, что многие потенциальные арендаторы не могли позволить себе снимать жилье где-либо рядом со своим местом работы. Таким образом, они были вынуждены совершать длительные ежедневные поездки на плохом общественном транспорте – или в недавно приобретенных автомобилях, что еще больше загружало городскую инфраструктуру.

Но отличительное уродство городской архитектуры в Западной Европе в эти годы нельзя приписать только демографическому давлению. «Новый брутализм» (как его окрестил архитектурный критик Рейнер Бэнем) не был случайностью или недосмотром. В Западной Германии, где многие из крупных городов страны перестраивались с поразительным отсутствием воображения и видения[403], или в Лондоне, где Архитектурный департамент Совета графства Лондон одобрил проекты массового жилья, такие как подчеркнуто линейный, продуваемый ветрами, вдохновленный Ле Корбюзье квартал Элтон в Рохэмптоне, – уродство казалось почти преднамеренным, было продуктом тщательного проектирования. Ужасная миланская башня Веласка, железобетонный небоскреб, построенный между 1957 и 1960 годами частным англо-итальянским консорциумом, была типичной для агрессивного гипермодернизма эпохи, которая стремилась разорвать все связи с прошлым. Когда в марте 1959 года Совет по строительству Франции одобрил проект будущей башни Монпарнас, их отчет содержал вывод: «Париж не может позволить себе потеряться в прошлом. В ближайшие годы Париж должен претерпеть внушительные метаморфозы».

Результатом стала не только башня Монпарнас (или ее естественное дитя, безобразный комплекс зданий в Ла Дефанс), но и поток новых городов: сверхплотные, многоквартирные жилые кварталы (grands ensembles, как их показательно называли), без возможностей трудоустройства и инфраструктуры, на окраине Большого Парижа. Самый ранний и, следовательно, самый известный из них, в Сарселе, к северу от Парижа, вырос с населения всего 8 000 человек в 1954 году до 35 000 семь лет спустя. Социологически и эстетически он был безродным, напоминая современные рабочие районы-общежития в других странах (например, удивительно похожее поселение Лаздинай на окраине Вильнюса в Литве) в гораздо большей степени, чем что-либо в коренном французском дизайне жилья или городской традиции.

Этот разрыв с прошлым был умышленным. Европейский «стиль», которым так восхищались в других сферах жизни, здесь нигде не проявлялся. На самом деле, его сознательно и тщательно избегали. Архитектура