Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Чтобы высшее образование в Европе вовремя отреагировало на резкий демографический скачок, нарастающий в начальных и средних школах, инициатива должна была исходить из центра. В Британии и в меньшей степени в Скандинавии проблему решили, построив новые университеты на «зеленых полях» за пределами провинциальных городов и уездных центров: Колчестер или Ланкастер в Англии, Орхус в Дании. Когда начал прибывать первый поток выпускников средних школ, эти новые университеты (какими бы бездушными они ни были с архитектурной точки зрения) оказались хотя бы готовыми удовлетворить возросший спрос и создать вакансии для растущего сообщества аспирантов, ищущих преподавательские должности.

Вместо того чтобы открыть эти новые университеты для широкой аудитории, британские планировщики образования предпочли встроить их в старую элитную систему. Таким образом, британские университеты сохранили право отказывать студентам при приеме. Только кандидаты, которые показали результаты выше определенного уровня на национальных выпускных экзаменах в средней школе, могли надеяться на поступление в университет, и каждый университет был волен предлагать места всем, кому пожелает, и принимать ограниченное число учащихся. Студенты в Великобритании оставались чем-то вроде привилегированного меньшинства (в вузах училось не более 6 % соответствующей возрастной группы в 1968 году), и долгосрочные последствия оказались, несомненно, социально регрессивными. Но для немногих счастливчиков, попавших в систему, она работала очень гладко и изолировала их почти от всех проблем, с которыми сталкивались их сверстники в других странах Европы.

На континенте высшее образование двигалось в совершенно ином направлении. В большинстве западноевропейских государств никогда не было препятствий для перехода от среднего к высшему образованию: если ученики успешно сдавали государственные выпускные экзамены в школе, они автоматически получали право поступить в университет. До конца 1950-х годов это не несло в себе никаких трудностей: число абитуриентов было небольшим, и университеты не переживали, что не хватит мест. В любом случае, академическое обучение в большинстве университетов континентальной Европы по древней традиции было слегка отстраненным и неструктурированным. Надменные и неприступные профессора сухо читали лекции в залах, полных незнакомых им студентов, которых не особенно заставляли получать диплом к намеченному сроку и для которых студенческий статус был не только средством получить образование, но и социальным обрядом инициации[409].

Вместо того чтобы строить новые университеты, большинство планировщиков в Европе просто предписали расширение существующих. В то же время они не возводили никаких дополнительных препятствий и не создавали систему предварительного отбора. Напротив – из лучших побуждений, – чаще они принимались устранять те преграды, которые оставались: так, в 1965 году Министерство образования Италии отменило все вступительные экзамены в университеты и фиксированные квоты по предметам. Высшее образование, когда-то бывшее привилегией, теперь стало правом. Результат был катастрофическим. К 1968 году, к примеру, Университет Бари, который традиционно принимал около 5000 человек, пытался справиться с 30 000 студентов. В том же году в Неаполитанском университете было 50 000 студентов, в Римском университете – 60 000. Только эти три университета в тот период принимали больше студентов, чем было во всей Италии 18 лет назад. Многие из них так и не окончили обучение[410].

К концу 1960-х годов в Италии один из семи молодых людей учился в университете (по сравнению с одним из 20 десятью годами раньше). В Бельгии этот показатель составлял один из шести. В Западной Германии, где в 1950 году было 108 000 студентов и где традиционные университеты уже начинали страдать от переполнения, к концу 1960-х их было почти 400 000. Во Франции к 1967 году было столько же студентов в университетах, сколько было лицеистов в 1956 году[411]. По всей Европе числилось гораздо больше студентов, чем когда-либо прежде, и качество их академического опыта быстро ухудшалось. Все было переполнено – библиотеки, общежития, лекционные залы, столовые – и находилось в явно плохом состоянии (даже, а скорее в особенности, если оно было новое). Послевоенные государственные расходы на образование везде очень резко возросли, но оказались направлены на обеспечение начальных и средних школ, на оборудование и учителей для них. Это был, безусловно, правильный выбор, и в любом случае продиктованный избирательной политикой. Но он имел свою цену.

В этот момент стоит вспомнить, что даже в 1968 году большая часть молодых людей в каждой европейской стране не училась в университетах (деталь, которая, как правило, упускается из виду в отчетах об этом периоде), особенно если их родители были крестьянами, рабочими, неквалифицированными или иммигрантами, из периферийных провинций или из-за рубежа. Неизбежно это нестуденческое большинство переживало 1960-е по-другому: особенно последние годы десятилетия, когда так многое, казалось, зависело от событий в университетах и вокруг них. Их суждения и особенно их политические взгляды нельзя приравнивать к позиции их современников-студентов. Однако в других отношениях молодые люди разделяли то, что уже было отличительной – и общей – культурой.

Каждое поколение видит мир новым. Поколение 1960-х видело мир новым и молодым. Большинство молодых людей в истории приобщаются к миру, полному пожилых людей, миру, где именно старшие занимают влиятельные позиции и становятся примером. Однако для поколения середины 1960-х годов все было по-другому. Культурная экосистема развивалась гораздо быстрее, чем в прошлом. Разрыв, отделяющий большое, процветающее, избалованное, уверенное в себе и культурно автономное поколение от необычайно маленького, неуверенного, изуродованного Великой депрессией и опустошенного войной поколения их родителей, был больше, чем обычное расстояние между возрастными группами. По крайней мере, многим молодым людям казалось, что они родились в обществе, которое неохотно трансформировало себя – свои ценности, свой стиль, свои правила – прямо на их глазах и по их воле. Популярная музыка, кино и телевидение были полны молодых людей и все больше привлекали их как свою аудиторию и рынок. К 1965 году появились радио- и телепрограммы, журналы, магазины, продукты и целые отрасли, которые существовали исключительно для молодых и зависели от их покровительства.

Хотя каждая национальная молодежная культура имела отличительные символы и институты, исключительно локальные ориентиры (прошедший 22 июня 1963 года Fêtedes Copains на площади Нации в Париже[412] был основополагающим событием молодежной культуры 1960-х во Франции, но в других местах он прошел практически незамеченным), многие из популярных культурных форм той эпохи с беспрецедентной легкостью пересекли национальные границы. Массовая культура становилась интернациональной по определению. Тенденция (в музыке или одежде) начиналась в англоязычном мире, часто в самой Англии, а затем перемещалась на юг и восток: ее распространению способствовала все более визуальная (и, следовательно, трансграничная) культура и лишь изредка препятствовали локально созданные альтернативы или, чаще, политическое вмешательство[413].

Новая мода была адресована более обеспеченной молодежи: детям белого среднего класса Европы, которые могли позволить себе пластинки, концерты, обувь, одежду, макияж и модные прически. Но презентация этих товаров демонстративно нарушала общепринятые разграничительные