Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

1950-х и, особенно, 1960-х годов была осознанно неисторичной; она порвала с прошлым в дизайне, масштабе и материалах (сталь, стекло и железобетон были наиболее предпочтительными)[404]. Результат не обязательно получался более изобретательным, чем то, что существовало раньше: напротив, схемы «городской реконструкции», которые изменили облик стольких европейских городов в эти десятилетия, были колоссальной упущенной возможностью.

В Великобритании, как и везде, городское «планирование» было в лучшем случае тактическим, временным: не существовало долгосрочных стратегий по интеграции жилья, услуг, рабочих мест или досуга (едва ли в новых городах и жилых комплексах находились кинотеатры, не говоря уже о спортивных сооружениях или современном общественном транспорте)[405]. Цель состояла в том, чтобы быстро и дешево расчистить городские трущобы и разместить растущее население: между 1964 и 1974 годами только в Лондоне было возведено 384 многоквартирных дома. Многие из них будут заброшены в следующие 20 лет. Один из самых вопиющих, «Ронан-Пойнт» в лондонском Ист-Энде, имел достаточно хороший вкус, чтобы рухнуть самостоятельно в 1968 году.

Общественная архитектура чувствовала себя немногим лучше. Центр Помпиду (проектировался в 1960-х, хотя и открылся только в январе 1977 года) – как и комплекс Ле-Аль к западу от него – возможно, привнес в центр Парижа разнообразие популярных культурных объектов, но в долгосрочной перспективе он с треском провалил попытку встроиться в окружающий район или дополнить старую архитектуру вокруг него. То же самое было и с новым Институтом образования Лондонского университета, демонстративно возведенным на площади Уоберн, в самом сердце старого Блумсбери. Он был «неповторимо отвратительным», по словам Роя Портера, историка Лондона. Таким же образом комплекс Саутбэнк в Лондоне собрал в себе бесценный ассортимент исполнительских искусств и художественных услуг, но его мрачные, низкие этажи, его продуваемые ветрами переулки и трескающиеся бетонные фасады остаются удручающим свидетельством того, что городской критик Джейн Джекобс назвала «Запустением скуки».

Почему послевоенные европейские политики и планировщики допустили так много ошибок, остается неясным, даже если мы предположим, что после двух мировых войн и продолжительной экономической депрессии возникла тяга ко всему свежему, новому и не связанному с прошлым. Не то чтобы современники не знали об уродливости новой среды: обитатели гигантских жилых комплексов, многоэтажек и новых городов никогда их не любили и прямо говорили об этом любому, кто желал узнать. Архитекторы и социологи, возможно, не понимали, что их проекты в течение одного поколения породят изгоев общества и жестокие банды, но эта перспектива была достаточно ясна жителям. Даже европейское кино, которое всего несколько лет назад с любовью и ностальгией относилось к старым городам и городской жизни, теперь сосредоточилось на холодной, жесткой безличности современного мегаполиса. Такие режиссеры, как Годар или Антониони, получали почти чувственное удовольствие, снимая безвкусную новую городскую и промышленную среду в таких фильмах, как «Альфавиль» (1965) или «Красная пустыня» (1964).

Отдельной жертвой послевоенного архитектурного иконоборчества стала железнодорожная станция, лаконичное воплощение викторианских достижений и часто сама по себе значительный архитектурный памятник. Железнодорожные станции пострадали и в Соединенных Штатах (разрушение Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке в 1966 году многие до сих пор помнят как определяющий момент официального хулиганства); но американские градостроители, по крайней мере, могли оправдываться тем, что, зажатые между автомобилем и самолетом, железные дороги имели мрачные перспективы. Но в условиях перенаселенности маленького континента будущее железнодорожных путешествий никогда серьезно не ставилось под сомнение. Вокзалы, которые снесли в Европе, заменили безвкусными, непривлекательными зданиями с той же функцией. Разрушения вокзала Юстон в Лондоне, вокзала Монпарнас в Париже или элегантного Анхальтского вокзала в Берлине[406] не имели практической цели и были эстетически неоправданными.

Масштаб городских разрушений, общеевропейское стремление покончить с прошлым и за одно поколение перейти от руин к ультрасовременности не должны были остаться безнаказанными (к счастью, этому способствовала рецессия 1970-х годов, которая урезала как государственные, так и частные бюджеты и остановила оргию обновления). В 1958 году, еще до того, как пароксизм городской реконструкции достиг пика, группа защитников памятников в Великобритании основала Викторианское общество. Это была типично британская волонтерская организация, посвященная выявлению и спасению находящегося под угрозой архитектурного наследия страны; но в следующем десятилетии по всей Западной Европе возникли схожие сети, побуждающие жителей, ученых и политиков действовать сообща, чтобы предотвратить дальнейшие потери. Там, где они не успели спасти конкретный район или здание, им, по крайней мере, удалось сохранить то, что осталось, – как в случае с фасадом и внутренним двориком Палаццо делле Стеллине на Корсо Маджента в Милане: все, что осталось от городского приюта XVII века, остальная часть которого была снесена в начале 1970-х годов.

В истории европейского города 1950-е и 1960-е годы были поистине ужасными десятилетиями. Ущерб, нанесенный материальной ткани городской жизни в те годы, – это темная, все еще наполовину непризнанная изнанка «тридцати славных лет» экономического развития – в своем роде аналогичная цене, заплаченной за промышленную урбанизацию предыдущего столетия. Хотя в последующие десятилетия будут сделаны определенные исправления – особенно во Франции, где плановая модернизация и крупные инвестиции в дороги и транспортные сети принесли заметное улучшение качества жизни в некоторых из самых мрачных пригородов, – ущерб никогда не смог быть полностью возмещен. Крупные города – Франкфурт, Брюссель, а прежде всего Лондон – слишком поздно обнаружили, что они продали городское право первородства за «кашу брутальной похлебки».

Одна из ироний 1960-х годов заключается в том, что безжалостно «обновленные» и перестроенные городские пейзажи той эпохи вызывали глубокое возмущение прежде всего у молодых людей, которые там жили. Их дома, улицы, кафе, фабрики, офисы, школы и университеты могли быть современными и неумолимо «новыми». Но, за исключением самых привилегированных из них, результатом стала среда, воспринимаемая как уродливая, бездушная, душная, бесчеловечная и – как это сейчас принято говорить – «отстраненная». Вполне закономерно, что, когда сытые, обеспеченные, образованные дети благосклонных европейских государств услуг выросли и восстали против «системы», первые признаки грядущего взрыва почувствовались в сборных цементных общежитиях бездушного университетского «расширенного кампуса», небрежно воткнутого среди многоэтажек и пробок переполненного парижского пригорода.

XII. Спектр революции

«Сексом начали заниматься в 1963 году, между окончанием запрета Чаттерлей и первым альбомом Битлз».

Филип Ларкин

«Революция – мы ее так любили».

Даниэль Кон-Бендит

«Восстание раскаявшейся буржуазии против самодовольного и угнетающего пролетариата – одно из самых странных явлений нашего времени».

Сэр Исайя Берлин

«Сейчас все журналисты мира лижут вам задницы… но не я, мои дорогие. У вас лица избалованных детей, и я ненавижу вас, как ненавижу ваших отцов… Когда вчера в Валле Джулия вы избили полицию, я сочувствовал полиции, потому что они сыновья бедняков».

Пьер Паоло Пазолини (июнь 1968 г.)