Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

«Мы не с Дубчеком. Мы с Мао».

(Итальянский студенческий лозунг, 1968)

Моменты большой культурной значимости часто предстают таковыми только в ретроспективе. Шестидесятые были другими: трансцендентное значение, которое современники придавали собственному времени – и себе, – было одной из особых черт эпохи. Значительная часть тех лет была потрачена, по словам The Who, на «разговоры о моем поколении». Как мы увидим, эта озабоченность имела под собой основания; но она привела, как и ожидалось, к некоторым искажениям перспективы. 1960-е годы действительно были десятилетием необычайных последствий для современной Европы, но не все, что казалось важным в то время, в итоге оставило след в истории. Самовосхваление, иконоборческий импульс – в одежде или идеях – устарели очень быстро; и наоборот, прошло несколько лет, прежде чем революционный сдвиг в политике и общественных делах, начавшийся в конце 1960-х годов, смог в полной мере проявиться. И политическая география 1960-х может быть обманчивой – самые важные события не всегда происходили в самых известных местах.

К середине 1960-х годов социальные последствия послевоенного демографического взрыва ощущались повсюду. Европа, как казалось, была полна молодых людей – во Франции к 1968 году число представителей поколения студентов, лиц в возрасте от 16 до 24 лет, достигла 8 миллионов, что составило 16,1 % от общей численности населения страны. Раньше такой популяционный всплеск оказал бы огромное давление на продовольственное снабжение страны; и даже если бы людей можно было накормить, их ждали бы сложности с трудоустройством. Но во времена экономического роста и процветания главной проблемой, с которой столкнулись европейские государства, стало не то, как накормить, одеть, разместить и в конечном итоге трудоустроить растущее число молодых людей, а как их обучить.

До 1950-х годов большинство детей в Европе получали только начальное образование и оканчивали школу обычно в возрасте от 12 до 14 лет. Во многих странах обязательность начального образования, введенная в конце XIX века, соблюдалась слабо – дети крестьян в Испании, Италии, Ирландии и докоммунистической Восточной Европе обычно бросали школу весной, летом и в начале осени. Полное среднее образование по-прежнему оставалось привилегией, доступной только среднему и высшему классам. В послевоенной Италии менее 5 % населения окончили полную среднюю школу.

Чтобы изменить цифры в будущем (и в рамках более широкого цикла социальных реформ), правительства в послевоенной Европе ввели ряд крупных образовательных изменений. В Великобритании возраст окончания школы был повышен до 15 лет в 1947 году (а в 1972 году до 16 лет). В Италии, где на практике большинство детей в первые послевоенные годы все еще покидали школу в 11 лет, в 1962 году этот возраст был увеличен до 14 лет. Количество детей, учащихся полный день, в Италии удвоилось в течение 1959–1969 годов. Во Франции, которая могла похвастаться всего лишь 32 000 бакалаврами (выпускниками средней школы) в 1950 году, за следующие двадцать лет их число увеличилось более чем в пять раз: к 1970 году бакалавры составляли 20 % своей возрастной группы.

Эти образовательные изменения имели разрушительные последствия. До сих пор культурная линия разлома в большинстве европейских обществ проходила между тем – подавляющим большинством, – кто покинул школу, научившись читать, писать, выполнять основные арифметические действия и пересказывать очерки национальной истории, и привилегированным меньшинством, которое оставалось в школе до 17 или 18 лет, получало высоко ценимый сертификат об окончании полной средней школы и переходило к профессиональному обучению или трудоустройству. «Грамматические школы»[407], лицеи и гимназии Европы были привилегией правящей элиты. Теперь эти учреждения – преемники классических образовательных заведений, некогда недоступных для крестьян и городских бедняков, – были открыты для постоянно расширяющегося круга молодых людей из всех социальных слоев. По мере того как все больше и больше детей оканчивали полную среднюю школу, между их миром и тем, который знали их родители, образовывался разрыв.

Эта новая, беспрецедентная пропасть между поколениями сама по себе была социальной революцией – хотя ее последствия все еще ограничивались сферой семьи. Но поскольку десятки тысяч детей устремились в наспех построенные средние школы, что создало большую нагрузку на физическую и финансовую структуру системы образования, разработанную для совсем другой эпохи, планировщики уже начали беспокоиться о последствиях этих изменений для университетов, до тех пор доступных лишь еще более ограниченному кругу.

Большинство европейцев до 1960 года не учились в старших классах школы, еще меньшее их количество не могло даже мечтать об учебе в университете. В XIX веке произошло некоторое расширение традиционных университетов и увеличение числа других учреждений высшего образования, в основном для технической подготовки. Но высшее образование в Европе в 1950-х годах было все еще закрыто для всех, кроме немногих привилегированных, чьи семьи могли обойтись без заработков своих детей, будучи в состоянии содержать их до 18 лет и позволить себе платить за их обучение как в средних школах, так и в университетах. Конечно, выделялись стипендии, доступные для детей бедных и средних слоев населения. Но только в образцово меритократических и эгалитарных учреждениях Французской Третьей и Четвертой республик эти стипендии покрывали формальные расходы на дополнительное обучение. Больше нигде они не компенсировали потерю дохода.

Несмотря на лучшие намерения предыдущего поколения реформаторов, Оксфорд, Кембридж, Высшая нормальная школа[408], университеты Болоньи или Гейдельберга и остальные древние учебные заведения Европы оставались недоступными почти ни для кого. В 1949 году в Швеции было 15 000 студентов университетов, в Бельгии 20 000. Во всей Испании было всего 50 000 студентов – в два раза меньше, чем в Соединенном Королевстве (при населении в 49 миллионов). Численность французских студентов в тот год едва превышала 130 000. Но в Европе, где среднее образование стало почти массовым, вскоре возникло сильное давление, требующее расширения и высшего образования. Многое должно было измениться.

Во-первых, Европе понадобилось гораздо больше университетов. Во многих странах отсутствовала «система» высшего образования как таковая. Образование давалось во множестве несвязанных друг с другом институций – небольших, старых, номинально независимых учреждениях, рассчитанных лишь на несколько сотен абитуриентов в год и часто расположенных в провинциальных городах с неразвитой инфраструктурой или вовсе без нее. Возможностей для расширения у этих заведений не было, и их лекционные залы, лаборатории, библиотеки и жилые здания (если таковые имелись) не способны были вместить тысячи новых молодых людей.

Типичные европейские университетские города – Падуя, Монпелье, Бонн, Лювен, Фрибур, Кембридж, Уппсала – были небольшими и часто находились на некотором расстоянии от крупных городских центров (много веков назад такое место выбирали именно по этой причине). Парижский университет был исключением, хотя и важным. У большинства европейских университетов не имелось кампусов в американском смысле (кроме британских университетов, прежде всего Оксфорда и Кембриджа), и они были физически интегрированы в городское окружение: их студенты жили в городе и зависели от его обитателей в плане квартир и услуг. Примечательно, что несмотря на нередко многовековую историю, университеты Европы почти не имели собственных материальных