Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Но при всех своих многообразных применениях идея о том, что все «структурировано», оставила что-то жизненно важное необъясненным. Для Фернана Броделя, или Клода Леви-Стросса, или даже Мишеля Фуко целью было раскрыть глубинные механизмы культурной системы. Иногда это тянуло за собой революционный научный импульс, в других – нет (в случае Броделя точно нет), но оно замалчивало или сводило к минимуму изменения и переходы. Решающие политические события, в частности, оказались устойчивыми к этому подходу: вы могли объяснить, почему вещи должны были измениться на определенном этапе, но было неясно, как именно они это сделали, или почему отдельные социальные субъекты решили облегчить этот процесс. Как интерпретация человеческого опыта, любая теория, зависящая от расположения структур, из которых исключен человеческий выбор, была, таким образом, скована собственными посылками. Интеллектуально подрывной, структурализм был политически пассивным[424].

Юношеский импульс 1960-х не был направлен на понимание мира; как сказано в Одиннадцатом тезисе Карла Маркса о Фейербахе, написанном, когда Марксу было всего 26 лет, и часто цитируемом в эти годы: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Когда дело дошло до изменения мира, по-прежнему существовала только одна великая теория, претендовавшая на то, чтобы связать интерпретацию мира со всеобъемлющим проектом изменения; только один Главный Нарратив, предлагавший осмыслить все, оставляя открытым место для человеческой инициативы: политический проект самого марксизма.

Интеллектуальное родство и политические одержимости 1960-х в Европе обретают смысл только в свете этого продолжающегося увлечения Марксом и марксизмом. Как выразился Жан-Поль Сартр в 1960 году в «Критике диалектического разума»: «Я считаю марксизм непревзойденной философией нашего времени». Непоколебимая вера Сартра не была всеобщей, но существовало общее согласие по всему политическому спектру, что любой, кто хочет понять мир, должен очень серьезно относиться к марксизму и его политическому наследию. Раймон Арон – современник Сартра, его бывший друг и интеллектуальный враг – был пожизненным антикоммунистом. Но он также свободно признавал (со смесью сожаления и восхищения), что марксизм был доминирующей идеей века: светской религией своей эпохи.

Между 1956 и 1968 годами марксизм в Европе жил – и, так сказать, процветал – в состоянии анабиоза. Сталинский коммунизм был в опале из-за разоблачений и событий 1956 года. Коммунистические партии Запада были либо политически неактуальны (в Скандинавии, Великобритании, Западной Германии и Нидерландах); либо медленно, но верно шли к упадку (Франция); либо, как в случае с Италией, стремились дистанцироваться от московского наследия. Официальный марксизм, воплощенный в истории и учениях ленинских партий, был в значительной степени дискредитирован – особенно на территориях, которыми он продолжал править. Даже те на Западе, кто голосовал за коммунистов, проявляли мало интереса к марксистской философии.

В то же время существовал широкий интеллектуальный и академический интерес к тем частям марксистского наследия, которые можно было отличить от советской версии и спасти от ее морального крушения. С момента смерти Основоположника всегда существовали марксистские и околомарксистские секты и отколовшиеся группы – задолго до 1914 года уже действовали крошечные политические партии, претендовавшие на Истинное Наследие. Горстка из них, такие как Социалистическая партия Великобритании (SPGB), по-прежнему существовали: хвастаясь политической непорочностью и утверждая уникально правильную интерпретацию оригинальных марксистских текстов[425]. Но большинство социалистических движений, кружков, клубов и обществ конца XIX века были поглощены социалистическими и лейбористскими партиями общего направления, которые объединились в 1900–1910 годах. Современные марксистские споры уходят корнями в ленинский раскол, который произошел позже.

Именно фракционная борьба первых советских лет породила самую живучую марксистскую «ересь» – Троцкого и его последователей. Спустя четверть века после смерти Троцкого в Мексике от рук посланного Сталиным убийцы (и в немалой степени из-за этого) троцкистские партии можно было найти в каждом европейском государстве, которое открыто не запрещало их. Они, как правило, были небольшими и возглавлялись, по образу и подобию прародителя, харизматичным, авторитарным руководителем, который диктовал доктрину и тактику. Их характерная стратегия – «энтризм»: работа внутри более крупных левых организаций (партий, профсоюзов, академических обществ) с целью их колонизации или подталкивания их политики и политических союзов в направлениях, продиктованных троцкистской теорией.

Для постороннего троцкистские партии – и затухающий Четвертый (рабочий) Интернационал, к которому они относились, – казались странно неотличимыми от коммунистов. Они разделяли схожую преданность Ленину и расходились только из-за кровавой истории борьбы за власть между Троцким и Сталиным. Существовал важный отличительный момент догмы – троцкисты продолжали говорить о «перманентной революции» и обвинять официальных коммунистов в том, что они прервали рабочую революцию, ограничив ее одной страной, – но в других отношениях единственным очевидным отличием было то, что сталинизм являлся политическим успехом, тогда как троцкистская история была одним безнадежным провалом.

Конечно, именно этот провал и привлекал современных последователей Троцкого. Прошлое могло выглядеть мрачным, но их анализ того, что пошло не так – советскую революцию испортила бюрократическая реакция, аналогичная термидорианскому перевороту, положившему конец якобинцам в 1794 году, – гарантировал им, по их мнению, успех в грядущие годы. Однако даже от Троцкого веяло властью – именно он, в конце концов, сыграл решающую роль в первые годы советского режима и был в некоторой степени ответственен за его отклонения. Для нового и политически невинного поколения по-настоящему привлекательными неудачами стали потерянные лидеры европейского коммунизма, у которых вообще не было возможности взять на себя какую-либо политическую ответственность.

Таким образом, в 1960-х годах заново открыли Розу Люксембург, польско-еврейскую социалистку, убитую солдатами германского «фрайкора» во время обреченной берлинской революции в январе 1919 года; Дьёрдя Лукача, венгерского коммунистического мыслителя, чьи политические сочинения 1920-х годов на короткое время предложили альтернативу официальным коммунистическим интерпретациям истории и литературы, прежде чем ему пришлось публично отречься от них; и прежде всего Антонио Грамши, соучредителя Итальянской коммунистической партии и автора цикла блестящих неопубликованных работ по революционной политике и итальянской истории, большинство из которых были написаны в фашистских тюрьмах, где он томился с 1926 года до своей смерти в возрасте 46 лет в апреле 1937 года.

В 1960-х годах все трое были обильно переизданы или впервые опубликованы на многих языках. У них нашлось мало общего, и большая часть того, что они разделяли, было негативным: никто из них не обладал властью (за исключением Лукача – комиссара по культуре во время краткой коммунистической диктатуры Белы Куна в Будапеште с марта по август 1919 года). Все они в свое время не соглашались с ленинской политикой (Люксембург даже до того, как большевики пришли к власти). И все трое, как и многие другие, надолго оказались в забвении в тени официальной коммунистической теории и практики.

Эксгумация трудов Люксембург, Лукача, Грамши и других забытых марксистов начала XX века[426] сопровождалась повторным