Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

даже несмотря на то что начинающееся исчезновение классического европейского пролетариата широко рассматривалось в социальных исследованиях того времени, старые левые продолжали настаивать на своей пролетарской «базе». Коммунисты оставались особенно непреклонными. Был только один революционный класс: пролетариат; только одна партия, которая могла представлять и продвигать интересы этого класса: коммунисты; и только один правильный результат борьбы рабочих под руководством коммунистов: революция, запатентованная в России 50 лет назад.

Но для тех, кто не придерживался этой версии европейской истории, пролетариат больше не являлся единственным доступным мотором радикальной социальной трансформации. В том, что теперь все чаще называли «третьим» миром, имелись альтернативные кандидаты: антиколониальные националисты в Северной Африке и на Ближнем Востоке; черные радикалы в США (едва ли третий мир, но тесно с ним отождествляемый); и крестьянские партизаны повсюду, от Центральной Америки до Южно-Китайского моря. Вместе со «студентами» и даже просто молодежью они составляли гораздо большую и легче мобилизуемую аудиторию для революционных надежд, чем уравновешенные и довольные рабочие массы процветающего Запада. После 1956 года молодые западноевропейские радикалы отвернулись от удручающей коммунистической истории на востоке Европы и стали искать вдохновение в далеких краях.

Этот новый вкус к экзотике был подпитан отчасти деколонизацией и стремлениями национально-освободительных движений, отчасти проекцией на другие утраченные иллюзии самой Европы. Он основывался на удивительно малом знании феномена, несмотря на зарождающуюся академическую кустарщину в виде «крестьянских исследований». Революции на Кубе и в Китае особенно активно наделялись всеми качествами и достижениями, которых так разочаровывающе не хватало в Европе. Итальянская писательница-марксистка Мария-Антониетта Маччокки лирически писала о контрасте между жалким положением современной Европы и постреволюционной утопией Китая Мао, тогда находившегося на пике Культурной революции: «В Китае нет никаких признаков отчуждения, нервных расстройств или фрагментации внутри личности, которые вы найдете в потребительском обществе. Мир китайцев компактен, интегрирован и абсолютно целостен».

Крестьянские революции в неевропейском мире имели еще одно свойство, которое привлекало западноевропейских интеллектуалов и студентов того времени: они были насильственными. Конечно, недостатка в насилии не было всего в нескольких часах езды к востоку, в Советском Союзе и его сателлитах. Но это было насилие государства, официального коммунизма. Насилие восстаний третьего мира было освобождающим насилием. Как прекрасно объяснил Жан-Поль Сартр в своем предисловии 1961 года к французскому изданию книги Франца Фанона «Проклятые этой земли», насилие антиколониальных революций было «человеком, воссоздающим себя… застрелить европейца – значит убить двух зайцев одним выстрелом, уничтожить угнетателя и человека, которого он угнетает, одновременно: остаются мертвый человек и свободный человек; выживший впервые чувствует национальную почву под ногами».

Это самоотрицающее восхищение чужими примерами не было новым в Европе – Токвиль давно заметил их привлекательность для дореволюционной интеллигенции Франции XVIII века, и подобное лежало в основе привлекательности самой советской революции. Но в 1960-х годах пример Дальнего Востока или крайнего юга был представлен для европейского подражания. Студенческие радикалы в Милане и Берлине призывали имитировать успешные восточные хитрости: в показательном сочетании маоистской риторики и троцкистской тактики немецкий студенческий лидер Руди Дучке призвал своих последователей в 1968 году предпринять «долгий марш по институциям»[429].

С точки зрения консервативного старшего поколения это небрежное обращение к чуждым моделям иллюстрировало недисциплинированную легкость, с которой почтенный революционный синтаксис старой Европы распался и превратился в идеологический Вавилон. Когда итальянские студенты предположили, что в новой экономике услуг университеты представляют собой эпицентры производства знаний, а студенты, таким образом, являются новым рабочим классом, они до предела растянули терминологию марксистского языка. Но, по крайней мере, на их стороне был диалектический прецедент, и они играли по правилам. Несколько лет спустя, когда миланская студенческая газета Re Nudo провозгласила: «Пролетарская молодежь Европы, Джими Хендрикс объединяет нас!» – диалектика опустилась до пародии. Как и говорили все это время их критики, мальчикам и девочкам 1960-х просто недоставало серьезности.

И все же – 1960-е также были чрезвычайно значимым десятилетием. Третий мир оказался в смятении, от Боливии до Юго-Восточной Азии. «Второй» мир советского коммунизма был стабильным только внешне, и то оставался таковым недолго, как мы дальше увидим. А ведущая держава Запада, потрясенная убийствами и расовыми беспорядками, приступила к полномасштабной войне во Вьетнаме. Американские расходы на оборону неуклонно росли в середине десятилетия, достигнув пика в 1968 году. Война во Вьетнаме не была предметом разногласий в Европе – она вызывала неприязнь во всем политическом спектре, – но послужила катализатором мобилизации по всему континенту: даже в Великобритании, где крупнейшие демонстрации десятилетия организовывались специально для того, чтобы противостоять политике США. В 1968 году кампания солидарности с Вьетнамом провела десятки тысяч студентов по улицам Лондона к посольству США на площади Гросвенор, гневно требуя положить конец войне во Вьетнаме (и ее вялой поддержке британским лейбористским правительством).

Много споров и требований того времени было построено вокруг политической, а не экономической повестки дня, и это кое-что говорит о специфических обстоятельствах 1960-х и социальном происхождении наиболее выдающихся общественных активистов. Как и события 1848 года, 1960-е были революцией интеллектуалов. Но недовольство того времени имело экономический аспект, даже если многие участники все еще не осознавали этого. Хотя процветание послевоенных десятилетий еще не иссякло, а безработица в Западной Европе находилась на исторически низком уровне, волна трудовых споров по всей Западной Европе в начале 1960-х предрекала проблемы.

За этими забастовками и теми, которые должны были произойти в 1968–1969 годах, стояло некоторое недовольство снижением реальной заработной платы, поскольку послевоенная волна роста прошла свой пик; но настоящим источником жалоб стали условия труда; и в частности отношения между работниками и их начальниками. За исключением особых случаев в Австрии, Германии и Скандинавии, отношения между руководством и рабочими на европейских фабриках и в офисах были не очень хорошими: в типичном цехе в Милане, Бирмингеме или парижском промышленном поясе возмущенные, воинственные рабочие находились под надзором непреклонных, авторитарных работодателей. При этом они очень мало общались между собой. Понятие «производственные отношения» в некоторых частях Западной Европы стало оксюмороном.

То же самое происходило и в некоторых отраслях сферы услуг и профессиональной деятельности. Возьмем только два известных случая: в национальной организации радио и телевидения Франции, ORTF, и Комиссариат по атомной энергии, кипел от возмущения весь штат технического персонала – от журналистов до инженеров. Традиционные стили власти, дисциплины и обращения (или, по сути, одежды) не поспевали за быстрыми социальными и культурными преобразованиями последнего десятилетия. Фабрики и офисы управлялись «сверху вниз» без какого-либо участия нижнего уровня. Менеджеры могли контролировать, унижать или увольнять сотрудников по своему усмотрению. Сотрудников часто не уважали, их мнение не принималось во внимание. Широко звучали призывы к большей инициативе рабочих, большей профессиональной автономии, даже «самоуправлению» (autogestion на французском языке).

Эти проблемы не занимали видное место в европейских промышленных конфликтах со времен захвата рабочими предприятий при правительстве Народного фронта в 1936 году. Они в значительной степени избежали внимания профсоюзов и политических партий, поскольку те были