Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

средств против требований боссов. Итальянское государство всеобщего благосостояния в 1960-х годы все еще представляло собой довольно грубое и наспех сколоченное сооружение, которое достигло зрелости только в следующем десятилетии (во многом благодаря социальным потрясениям 1960-х). Многие неквалифицированные рабочие и их семьи по-прежнему не имели трудовых прав или доступа к семейным пособиям (в марте 1968 года прошла общенациональная забастовка с требованием введения всеобъемлющей национальной пенсионной схемы). Традиционные партии и профсоюзы левых не были готовы решать эти проблемы. Напротив, их главной заботой в то время стало разбавление старых трудовых институтов этой новой и недисциплинированной рабочей силой. Когда полуквалифицированные работницы искали поддержки у коммунистического профсоюза в своих жалобах на ускоренные темпы работы, их вместо этого поощряли требовать более высокую компенсацию.

В таких обстоятельствах больше всего выигрывали от социальной напряженности в Италии не устоявшиеся организации левых, а горстка неформальных сетей «внепарламентских» левых. Их лидеры – диссиденты-коммунисты, академические теоретики рабочей автономии и спикеры студенческих организаций – быстрее определяли новые источники недовольства на промышленных рабочих местах и включали их в свои проекты. Более того, сами университеты предлагали неотразимую аналогию. Там новая и неорганизованная рабочая сила (массовый приток студентов первого поколения) тоже столкнулась с условиями жизни и работы, которые были крайне неудовлетворительными. Там старая элита тоже осуществляла беспрепятственную власть над студенческими массами, навязывая рабочую нагрузку, тесты, оценки и штрафы по своему усмотрению.

С этой точки зрения администраторы и устоявшиеся профсоюзы и другие профессиональные организации в школах и университетах – не меньше, чем на фабриках и в мастерских – разделяли укоренившийся, «объективный» интерес к статус-кво. Тот факт, что студенческое население Италии в своем подавляющем большинстве состояло из городского среднего класса, не был препятствием для таких рассуждений – как производители и потребители знаний, они представляли (в собственных глазах) даже большую угрозу власти и авторитету, чем традиционные силы пролетариата. В мышлении «новых левых» имело значение не социальное происхождение группы, а скорее ее способность разрушать институты и структуры власти. Лекционный зал был таким же хорошим местом для старта, как и машинный цех.

Многогранная адаптивность итальянской радикальной политики этих лет хорошо отражена в следующем наборе требований, распространенных в лицее (средней школе) в Милане: целями студенческого движения, как заявлялось, были «контроль и в конечном итоге устранение оценок и незачетов, и, следовательно, отмена отбора в школе; право каждого на образование и гарантированный студенческий грант; свобода проводить собрания; общее собрание утром; подотчетность преподавателей студентам; отстранение всех реакционных и авторитарных преподавателей; установление учебной программы снизу»[435].

Цикл демонстраций и беспорядков конца 1960-х в Италии начался в Турине в 1968 году со студенческих протестов против планов переезда части университета (факультета естественных наук) в пригород – отголосок забастовок, происходивших в пригородном Нантере ровно в то же время. Была также параллель в последующем закрытии в марте 1968 года Римского университета после студенческих беспорядков против парламентского законопроекта о реформировании университетов. Но в отличие от французских студенческих движений, интерес итальянских студенческих организаторов к реформе академических учреждений всегда был вторичен по отношению к их идентификации с рабочим движением, о чем свидетельствуют названия их организаций – Avanguardia Operaia или Potere Operaio («Рабочий авангард», «Рабочая сила»).

Трудовые споры, начавшиеся на миланских заводах компании Pirelli в сентябре 1968 года и продолжавшиеся до ноября 1969 года (когда правительство оказало давление на Pirelli, чтобы она уступила основным требованиям бастующих), создали промышленный противовес и стимул для протестующих студентов. Забастовочное движение 1969 года стало крупнейшим в истории Италии и оказало мобилизующее и политизирующее воздействие на молодых итальянских радикалов, несоизмеримо большее, чем краткие, длившиеся всего месяц протесты во Франции предыдущего года. «Жаркая осень» того года с ее стихийными забастовками и спонтанными захватами предприятий небольшими группами рабочих, требовавшими права голоса в управлении заводами, привела поколение итальянских студентов-теоретиков и их последователей к выводу, что их полное неприятие «буржуазного государства» было правильной тактикой. Автономия рабочих – как тактика и как цель – была путем будущего. Реформы – как в школах, так и на фабриках – были не только недостижимы, они были нежелательны. Компромисс был поражением.

Почему «неофициальные» итальянские марксисты должны были пойти на этот шаг, остается предметом споров. Традиционно спокойная и примирительная стратегия Итальянской коммунистической партии сделала ее уязвимой для обвинений в работе внутри «системы», в личной заинтересованности в стабильности и, таким образом, как утверждали ее левые критики, в «объективной реакционности». А сама итальянская политическая система была коррумпированной и казалась непроницаемой для изменений: на парламентских выборах 1968 года христианские демократы и коммунисты увеличили свои голоса, а все остальные партии понесли потери. Хотя это может объяснить недовольство внепарламентских левых, это не способно полностью объяснить их поворот к насилию.

«Маоизм» – или, по крайней мере, некритическое увлечение китайской культурной революцией, которая тогда находилась в полном разгаре, – был более распространен в Италии, чем где-либо еще в Европе. Партии, группы и журналы маоистского толка, узнаваемые по их настойчивому использованию прилагательного «марксистско-ленинские» (чтобы отличаться от презираемых официальных коммунистов), быстро возникали один за другим в эти годы, вдохновленные китайскими хунвейбинами[436] и подчеркивающие идентичность интересов, связывающих рабочих и интеллектуалов. Студенты-теоретики в Риме и Болонье даже подражали риторике пекинских доктринеров, разделяя академические предметы на «добуржуазные пережитки» (греческий и латынь), «чисто идеологические» (например, история) и «косвенно идеологические» (физика, химия, математика).

Якобы маоистское сочетание революционного романтизма и рабочей догмы воплотилось в журнале (и движении) Lotta Continua («Постоянная борьба»), название которого, как это часто бывало, отражало его замысел. Lotta Continua впервые появилась осенью 1969 года, когда поворот к насилию уже был в самом разгаре. Среди лозунгов студенческих демонстраций в Турине в июне 1968 года были «Нет социальному миру на фабриках!» и «Только насилие помогает там, где царит насилие». В последующие месяцы университетские и заводские демонстрации показали усиление вкуса к насилию, как риторическому («Уничтожьте государство, не меняйте его!»), так и реальному. Самой популярной песней итальянского студенческого движения в эти месяцы была, как и следовало ожидать, La Violenza.

Ирония всего происходящего не ускользнула от внимания современников. Как заметил режиссер Пьер Паоло Пазолини после студенческих столкновений с полицией в садах виллы Боргезе в Риме, классовые роли теперь поменялись местами: привилегированные дети буржуазии выкрикивали революционные лозунги и избивали низкооплачиваемых сыновей южных издольщиков, которым было поручено поддерживать общественный порядок. В глазах любого, кто взрослым пережил недавнее итальянское прошлое, этот поворот к насилию мог закончиться только плохо. Французские студенты играли с идеей о том, что государственная власть может оказаться уязвимой для подрыва снизу – каприз, которому прочно укоренившиеся институты голлизма безнаказанно потакали. А у итальянских радикалов были веские основания полагать, что им действительно удастся разорвать ткань