Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Таким образом, немецкие левые остались глухи к ропоту недовольства в Варшаве или Праге. Лицо шестидесятых в Западной Германии, как и в Западной Европе в целом, было решительно обращено внутрь. Культурная революция той эпохи была на удивление провинциальной: если западная молодежь и смотрела за пределы своих границ, то на экзотические страны, образ которых был свободен от раздражающих ограничений знакомого или известного. О культурах более близких стран западные шестидесятники знали мало. Когда Руди Дучке нанес братский визит в Прагу в разгар чешского реформаторского движения весны 1968 года, местные студенты были ошеломлены его настойчивыми заявлениями о том, что плюралистическая демократия – враг. Для них она была целью.

XIII. Конец романа

«Революция – это акт огромного большинства общества, направленный против правления меньшинства. Он сопровождается кризисом политической власти и ослаблением аппарата принуждения. Вот почему его нет необходимости осуществлять силой оружия».

Яцек Куронь и Кароль Модзелевский, Открытое письмо партии (март 1965 г.)

«Каждая коммунистическая партия свободна применять принципы марксизма-ленинизма и социализма в своей стране, но она не свободна отступать от этих принципов, если она хочет оставаться коммунистической партией».

Леонид Брежнев (3 августа 1968 г.)

«Только после Пражской весны 1968 года мы начали понимать, кто есть кто».

Зденек Млынарж

«Вчера наступило внезапно».

Пол Маккартни

Шестидесятые в советском блоке по необходимости переживались совсем иначе, чем на Западе. Десталинизация после 1956 года стимулировала требования перемен, как деколонизация и Суэцкий кризис на Западе, но подавление венгерского восстания с самого начала ясно дало понять, что реформы будут проводиться только под эгидой партии. Это, в свою очередь, послужило напоминанием о том, что главная движущая сила коммунизма находилась в Москве и решающее значение имели настроение и политика советского руководства. До свержения в 1964 году именно Никита Хрущев определял историю восточной половины Европы.

Хрущевское поколение советских лидеров все еще верило в международную классовую борьбу. Именно романтизированная проекция Хрущевым советских революционных воспоминаний на восстания в Латинской Америке привела его к ошибкам, которые вылились в кубинский кризис 1962 года и его собственное падение. Борьба с Китаем, которая вышла наружу в 1960 году и предоставила левым критикам Москвы «маоистскую» альтернативу советской модели, была не просто борьбой за геополитическое первенство, она также была отчасти подлинным конфликтом за душу «мировой революции». В этом обличье конкуренция с Пекином поставила московских правителей после Сталина в противоречивое положение. На правах родины антикапиталистической революции они продолжали продвигать свои бунтарские амбиции и настаивать на непоколебимом авторитете партии в СССР и его сателлитах. С другой стороны, Кремль по-прежнему выступал за сосуществование с западными державами – и со своими собственными гражданами.

В годы Хрущева произошли реальные улучшения. С 1959 года «Краткий курс» Сталина больше не был авторитетным источником по советской истории и марксистской теории[443]. Власть террора пошла на убыль, хотя институты и практики, которые он породил, не исчезли: ГУЛАГ все еще существовал, и десятки тысяч политических заключенных все еще томились в лагерях и ссылках – половина из них были украинцами. При Хрущеве были отменены сталинские законы, ограничивающие мобильность рабочих, сокращен официальный рабочий день, установлена минимальная заработная плата и введена система декретных отпусков, а также сформирована национальная пенсионная система (распространенная на колхозников после 1965 года). Короче говоря, Советский Союз – и его более развитые государства-сателлиты – стали эмбриональными государствами всеобщего благосостояния, по крайней мере, по форме.

Однако более амбициозные реформы Хрущева не смогли произвести обещанных излишков продовольствия (еще одна причина, по которой соратники сместили его в октябре 1964 года). Возделывание доселе «целинных» земель в Казахстане и Южной Сибири было особенно катастрофическим: полмиллиона тонн верхнего слоя почвы смывалось каждый год с земель, которые были совершенно непригодны для форсированного выращивания зерновых и где урожай часто зарастал сорняками. В трагикомической смеси централизованного планирования и местной коррупции коммунистические начальники в Киргизии призывали колхозников выполнять официальные квоты поставок сельскохозяйственной продукции, скупая припасы в местных магазинах. В провинциальных городах происходили продовольственные бунты (особенно серьезный был в Новочеркасске в июне 1962 года). К январю 1964 года, после сильнейшего неурожая 1963 года, СССР был вынужден импортировать зерно с Запада.

В то же время личные микрохозяйства, которые Хрущев спорадически поощрял[444], оказались почти возмутительно успешными: к началу 1960-х годов 3 % обрабатываемой земли в частных руках давали более трети сельскохозяйственной продукции Советского Союза[445]. К 1965 году 2/3 потребляемого в СССР картофеля и 3/4 яиц поступали от частных фермеров. В Советском Союзе, как и в Польше или Венгрии, «социализм» зависел от незаконной «капиталистической» экономики внутри страны, на существование которой власти закрывали глаза[446].

Экономические реформы 1950-х и 1960-х годов с самого начала были судорожной попыткой залатать структурно нефункциональную систему. В той степени, в которой они подразумевали нерешительную готовность децентрализовать экономические решения или разрешить фактическое частное производство, они оскорбляли сторонников жесткой линии среди «старой гвардии». Но в остальном либерализация, предпринятая Хрущевым, а после него Брежневым, не представляла непосредственной угрозы для сети власти и патронажа, от которой зависела советская система. Именно потому, что экономические улучшения в советском блоке всегда подчинялись политическим приоритетам, они принесли так мало результатов.

Культурная реформа представляла собой другой вопрос. Ленин всегда больше беспокоился о своих критиках, чем о своих принципах; его наследники не стали исключением. Коммунистические лидеры, включая Хрущева, чрезвычайно чувствительно относились к интеллектуальной оппозиции, независимо от того, имела ли она шансы получить широкую поддержку внутри партии и за ее пределами. После первых осуждений Сталина в 1956 году в Советском Союзе, как и в других местах, широко распространились оптимистические ожидания, что цензура ослабнет и откроется пространство для хотя бы какого-то инакомыслия и критики (в том же году Борис Пастернак безуспешно отправил рукопись романа «Доктор Живаго» в литературный журнал «Новый мир»).

Но Кремль вскоре обеспокоился тем, что считал ростом культурной вседозволенности; в течение трех лет после XX съезда партии Хрущев выступал с агрессивными публичными речами, защищая официальный социалистический реализм в искусстве и угрожая его критикам серьезными последствиями, если они продолжат пренебрежительно относиться к нему. В то же время в 1959 году власти ужесточили контроль над православными священниками и баптистами – формой культурного диссидентства, которому была предоставлена определенная свобода после смерти Сталина.

Однако действия самого Хрущева предсказать было невозможно. XXII съезд КПСС в октябре 1961 года выявил масштабы раскола между Китаем и СССР (в следующем месяце Советы закрыли свое посольство в Албании, европейском «представительстве» Пекина), и в борьбе за глобальное влияние Москва решила представить растерянному и колеблющемуся зарубежному электорату свое новое лицо. В 1962 году малоизвестному провинциальному школьному учителю Александру Солженицыну разрешили опубликовать пессимистический и явно подрывной рассказ «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире» – том же журнале, который