Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

предоставляла защиту тем, кто работал под ее эгидой, – в частности, в Католическом университете Люблина и в журналах Znak и Tygodnik Powszechny. Особенностью Польши в годы Гомулки было то, что марксистские философы и католические теологи могли найти некоторую общую почву в защите свободы слова и гражданских свобод – зачаточное предвосхищение союзов, которые будут выкованы в 1970-е годы. В других местах, однако, сама коммунистическая партия была единственным форумом, на котором можно было безопасно высказывать такую критику. Наиболее благоприятной территорией для «полезной» критики было коммунистическое управление экономикой.

Одна из причин этого – традиционный марксизм якобы основывался на политической экономии, так что экономическая политика (уже освобожденная от мертвой руки Сталина) была допустимой ареной интеллектуального инакомыслия. Другая причина заключалась в том, что многие восточноевропейские интеллектуалы того времени все еще очень серьезно относились к марксизму и рассматривали проблему коммунистической экономики как жизненно важную теоретическую отправную точку для серьезных реформ. Но главное объяснение заключалось в том, что к началу 1960-х экономика коммунистических государств Европы демонстрировала первые признаки серьезного упадка.

Недостатки коммунистической экономики едва ли были секретом. Она могла в лучшем случае снабжать граждан достаточным количеством продовольствия (в Советском Союзе часто не справляясь даже с этим). Она ориентировалась на массовое производство избыточных базовых промышленных товаров. Товары – прежде всего потребительские, – на которые рос спрос, не производились, или производились в недостаточном количестве, или ненадлежащего качества. А система распределения и продажи доступных товаров управлялась настолько плохо, что реальный дефицит усугублялся искусственным: «узкими местами», кражами, коррупцией и – в случае с продуктами питания и другими скоропортящимися товарами – большим объемом отходов.

Особая неэффективность коммунизма была частично замаскирована в первое послевоенное десятилетие требованиями послевоенного восстановления. Но к началу 1960-х, после хвастовства Хрущева о том, что коммунизм «обгонит» Запад, и официальных заявлений о теперь уже завершенном переходе к социализму, разрыв между партийной риторикой и повседневной нищетой уже не мог быть преодолен призывами возместить ущерб, нанесенный войной, или повысить производительность. И обвинение в том, что именно саботажники – кулаки, капиталисты, евреи, шпионы или западные «интересанты» – несут ответственность за препятствие поступательному маршу коммунизма, хотя все еще и звучало в определенных кругах, теперь ассоциировалось со временем террора: временем, которое большинство коммунистических лидеров, следуя за Хрущевым, стремились оставить позади. Все больше признавалось, что проблемы заключались в самой коммунистической экономической системе.

Самопровозглашенные «реформаторы-экономисты» (слово «ревизионист» имело уничижительный оттенок) были наиболее многочисленны в Венгрии. В 1961 году Янош Кадар дал понять: партия-государство отныне будет считать, что любой, кто активно не выступает против нее, за нее. Именно под эгидой кадаровского режима критики коммунистической экономической практики впервые почувствовали возможность безопасно высказаться[450]. Экономисты-реформаторы признали, что коллективизация земли в 1940-х и 1950-х годах была ошибкой. Они также признали, хотя и более осторожно, что советская одержимость крупномасштабной добычей ископаемых и производством базовых промышленных товаров была препятствием для роста. Короче говоря, они признали – хотя и не так многословно, – что тотальное применение к Восточной Европе принудительной индустриализации советского образца и уничтожение частной собственности были катастрофой. И что еще более радикально, они начали искать способы, с помощью которых коммунистические экономики могли бы включить «ценовые сигналы» и другие рыночные стимулы в коллективистскую систему собственности и производства.

Дебатам 1960-х годов об экономической реформе в Восточной Европе следовало блюсти тонкую грань. Некоторые лидеры партии были достаточно прагматичны (или обеспокоены), чтобы признать технические ошибки прошлого, – даже неосталинское чешское руководство отказалось от акцента на тяжелой промышленности в 1961 году, на полпути к выполнению катастрофического Третьего пятилетнего плана. Но признание провала централизованного планирования или коллективной собственности – другое дело. Экономисты-реформаторы, такие как Ота Шик или венгр Янош Корнаи, пытались вместо этого сформулировать «третий путь»: смешанную экономику, в которой непреложный факт общей собственности и централизованного планирования был бы смягчен за счет увеличения местной автономии, некоторых «ценовых сигналов» и ослабления контроля. Экономические аргументы, в конце концов, неопровержимо доказывали: без таких реформ коммунистическая система выродится в застой и нищету – «воспроизводя дефицит», как выразился Корнаи в своей известной статье.

Только в Венгрии Кадар ответил критикам, позволив провести настоящую реформу: «Новый экономический механизм», введенный в 1968 году. Коллективным хозяйствам предоставили существенную автономию и не просто разрешили, но и активно поощряли работу на личных участках. Некоторые монополии были раздроблены. Цены на определенные товары привязали к мировому рынку, и они колебались через множественные обменные курсы. Разрешили частные розничные магазины. Смысл упражнения заключался не столько в том, чтобы построить работающий средний путь между двумя несовместимыми экономическими системами, сколько во внедрении максимальной рыночной активности (и, таким образом, как надеялись, умиротворяющего потребительского процветания), совместимого с неразбавленным политическим контролем над командными высотами экономики.

Оглядываясь назад, можно ясно увидеть, что реформаторы обманывали себя, если предполагали, что «третий путь» между коммунизмом и капитализмом когда-либо был реалистичен. Но это происходило не из-за каких-либо формальных недостатков в их экономическом анализе. Их истинная ошибка заключалась в наивном понимании системы, в которой они жили. Для коммунистического руководства имела значение не экономика, а политика. Неизбежным следствием теорий экономических реформаторов являлось то, что центральная власть партии-государства должна ослабнуть для возобновления нормальной экономической жизни. Но, столкнувшись с этим выбором, коммунистическая партия-государство всегда выбирала экономическую ненормальность.

Однако режимы прежде всего стремились к стабильности. Поэтому возникли три новые модели. Первую, «кадаризм», нелегко было перенести на другую почву – он являлся важной частью собственной стратегии венгерского лидера, стремившегося заверить кремлевские власти, что не существует венгерской «модели», а есть лишь практическое решение некоторых местных проблем. Ситуация в Венгрии была действительно уникальной, с Кадаром, цинично предлагавшим доступ к процветающему Западу своим изголодавшимся по путешествиям соотечественникам-венграм в качестве своего рода награды за хорошее поведение – молчаливое признание собственного провала коммунизма. Теперь страна управлялась и существовала для «нового класса», как назвал его югославский диссидент Милован Джилас в своей ключевой книге 1957 года: образованная технократия бюрократов и профессионалов, прагматичная и озабоченная прежде всего тем, чтобы занять место под солнцем и обеспечить собственное выживание. О подлинном освобождении речи не шло, но возврат к репрессиям был крайне маловероятен.

Венгрия Кадара – «лучшие казармы в лагере» – вызывала большую зависть, хотя и подражали ей лишь изредка. Вторая модель, Югославия Тито, была еще более очевидно уникальной. Это произошло не потому, что Югославии удалось избежать проблем своих соседей. Югославам были прекрасно знакомы многие экономические проблемы советских сателлитов – напоминание о том, что зависшая между Востоком и Западом страна была скорее продуктом исторической случайности, чем идеологического выбора. Но в 1950–1960-е Тито ввел некоторую децентрализацию в принятии решений и позволил эксперименты с «автономией» фабрик и рабочих.

Эти нововведения возникли из-за