Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Относительная терпимость последних лет Хрущева не распространялась на прямую критику советского руководства: поздние работы Солженицына, безусловно, никогда не были бы допущены к печати даже в разгар «оттепели». Но по сравнению с тем, что было раньше, начало 1960-х стало временем литературной свободы и осторожных культурных экспериментов. Однако с кремлевским переворотом в октябре 1964 года все изменилось. Противников Хрущева раздражали его политические неудачи и авторитарный стиль, но прежде всего их заставляла волноваться его непоследовательность. Сам первый секретарь мог точно знать, что допустимо, а что нет, но другие могли поддаться искушению неправильно понять его кажущуюся терпимость. Ошибки не исключались.

Через несколько месяцев после прихода к власти новое кремлевское руководство начало давить на интеллигенцию. В сентябре 1965 года были арестованы два молодых писателя, Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак они тайно отправили для печати на Западе различные художественные произведения. Терц-Синявский также опубликовал – за границей – короткое критическое эссе о современной советской литературе «Что такое социалистический реализм». В феврале 1966 года эти двое предстали перед судом. Поскольку ни один закон в Советском Союзе не запрещал публикацию произведений за рубежом, власти утверждали, что содержание их произведений само по себе является доказательством преступной антисоветской деятельности. Оба были признаны виновными и приговорены к трудовым лагерям: Синявский – к семи годам (хотя он был освобожден через шесть), а Даниэль – к пяти.

Судебный процесс над Синявским и Даниэлем проходил за закрытыми дверями, хотя кампания в прессе, очерняющая двух писателей, привлекла внимание общественности к их судьбе. Но судебные заседания тайно записывались и расшифровывались несколькими людьми, допущенными в зал суда. Год спустя они были опубликованы на русском и английском языках, что спровоцировало международные петиции и требования об освобождении этих людей[447]. Необычность этого дела заключалась в том, что, несмотря на всю жестокость сталинских десятилетий, никто до сих пор не был арестован и заключен в тюрьму исключительно на основании содержания их (художественных) произведений. Даже если вещественные доказательства свободно выдумывались, интеллектуалы в прошлом всегда официально обвинялись в действиях, а не только в словах.

Процесс Синявского и Даниэля противоречил общему вектору сравнительных послаблений хрущевских лет, а потому вызвал беспрецедентные протесты в самом Советском Союзе. Диссидентское движение последних десятилетий Советского Союза берет свое начало с этого момента: подпольный «самиздат» начался в год ареста писателей и именно из-за них, и многие наиболее значимые фигуры советских диссидентских кругов 1970-х и 1980-х годов впервые выступили в качестве протестующих именно в связи с этим процессом. Владимир Буковский, тогда 25-летний студент, был арестован в 1967 году за организацию демонстрации на Пушкинской площади в защиту гражданских прав и свободы слова. Ранее, в 1963 году, его уже арестовывала КГБ, обвинив тогда в хранении антисоветской литературы и отправив в психиатрическую больницу на принудительное лечение. Теперь его приговорили к трем годам исправительно-трудового лагеря за «антисоветскую деятельность».

Дело Синявского – Даниэля и вызванный им резонанс, казалось, очень четко обозначили ситуацию в Советском Союзе: что изменилось, а что нет. По любым меркам, кроме мерок собственной истории, режим был твердым, репрессивным и косным. Мираж 1956 года померк. Перспективы правдивых рассказов о прошлом и реформ в будущем, казалось, отступили. Иллюзиям эпохи Хрущева был положен конец. Советский режим, каким бы он ни старался выглядеть в глазах западных держав, у себя дома готовился к бессрочным сумеркам экономической стагнации и морального разложения.

Однако в государствах-сателлитах советского блока в Восточной Европе перспективы перемен казались гораздо более благоприятными. На первый взгляд, это парадоксально. В конце концов, если граждане Советского Союза были бессильны перед лицом постсталинской диктатуры, то жители Венгрии, Чехословакии и их соседей находились во вдвойне беспомощном положении: они не только жили при репрессивном режиме, но и их собственные правители сами были в плену у реальной власти в имперской столице. Принципы советской империи были наглядно проиллюстрированы в Будапеште в ноябре 1956 года. Более того, в Чехословакии и Румынии некоторые из выживших жертв показательных процессов прошлых лет все еще томились в тюрьмах десятилетие спустя.

И все же Восточная Европа отличалась – отчасти, конечно, просто потому, что она была недавним колониальным расширением коммунистического правления. К 1960-м годам коммунизм был единственной формой правления, которую когда-либо знало большинство жителей Советского Союза; под сенью Великой Отечественной войны он даже приобрел определенную легитимность. ********* ******** ****** *********** ********* **************** ********* ******* **** *** *****[448]. Тот простой факт, что они были марионетками Москвы и, таким образом, не имели местного авторитета, делал партийных лидеров государств-сателлитов более чувствительными к преимуществам приспособления к местным настроениям.

Это казалось тем более возможным, что внутренние критики партийных режимов в Восточной Европе между 1956 и 1968 годами никоим образом не относили себя к антикоммунистам. Отвечая на утверждение Сартра в 1956 году о том, что венгерская революция отмечена «правым духом», венгерский беженец-ученый Франсуа Фейто сказал, что именно сталинисты были правыми. Они были «версальцами»[449]. «Мы остаемся левыми, верными нашим идеям, нашим идеалам и нашим традициям». Настойчивость Фейто в отношении авторитета антисталинских левых отражает тон восточноевропейской интеллектуальной оппозиции в последующие 12 лет. Смысл состоял не в том, чтобы осудить коммунизм, и тем более свергнуть его; скорее, целью виделось осмысление ошибок и предложение альтернативы в рамках самого коммунизма.

Это и был «ревизионизм»: термин, впервые использованный в таком контексте польским лидером Владиславом Гомулкой на заседании Центрального комитета Польской объединенной рабочей партии в мае 1957 года, чтобы описать своих интеллектуальных критиков. «Ревизионисты» – в Польше самым известным был молодой философ-марксист Лешек Колаковский – во многих случаях принадлежали к ортодоксальным марксистам до 1956 года. Они не отреклись от этой верности в одночасье. Вместо этого они провели 12 лет, «пытаясь найти ошибку в чертежах» (слова словацкого писателя Милана Шимечки). Как и большинство современных западных марксистов, они исповедовали идею, что можно четко различать авторитет марксизма и преступления Сталина.

Для многих восточноевропейских марксистов сталинизм был трагической пародией на марксистскую доктрину, а Советский Союз – постоянным вызовом для убедительности проекта социалистической трансформации. Но в отличие от «новых левых» на Западе, интеллектуальные ревизионисты Востока продолжали работать с Коммунистической партией, а часто и внутри нее. Отчасти по необходимости, конечно, но отчасти и по искреннему убеждению. В долгосрочной перспективе эта принадлежность изолировала и даже дискредитировала реформаторских коммунистов тех лет, особенно в глазах подрастающего поколения, все более разделяющего настроение западных ровесников и сравнивавшего свое положение не со сталинским прошлым, а с капиталистическим настоящим. Но с 1956 по 1968 год ревизионистский момент в Восточной Европе предоставил писателям, режиссерам, экономистам, журналистам и другим краткий промежуток оптимизма относительно альтернативного социалистического будущего.

В Польше Католическая церковь стала самым важным пространством критической мысли, она также