Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

как за ее нынешние империалистическо-капиталистические связи, так и за прошлые, фашистские. Еще более зловещим было то, что позволило радикальным левым переработать утверждение, что именно немцы были настоящими жертвами – утверждение, до сих пор отождествлявшееся с крайне правыми[440].

Поэтому мы не должны удивляться тому, что при всей своей злости на «поколение Освенцима», молодые немцы шестидесятых на самом деле не были сильно обеспокоены еврейским Холокостом. Как и их родителям, им было тяжело обсуждать «еврейский вопрос». Они предпочитали заместить его академическим курсом «Теория фашизма», скрывая расистское измерение нацизма и вместо этого подчеркивая его связи с капиталистическим производством и имперской властью – и следовательно, с Вашингтоном и Бонном. Настоящим «репрессивным государственным аппаратом» были имперские лакеи в Бонне, их жертвами – те, кто выступали против войны Америки во Вьетнаме. В этой своеобразной логике популистский, низкобюджетный таблоид Bild Zeitung с его уничтожающей критикой студенческой политики был возрожденным Der Stürmer; студенты – новыми «евреями», а нацистские концентрационные лагеря – всего лишь удобной метафорой для преступлений империализма. Как гласил лозунг, начертанный на стенах Дахау в 1966 году группой радикалов: «Вьетнам – это Освенцим Америки».

Немецкие внепарламентские левые, таким образом, потеряли связь со своими корнями в антинацистском мейнстриме. Разгневанные на социал-демократическую партию Вилли Брандта за то, что она вошла в правящую коалицию с Кизингером, бывшие социал-демократические студенческие организации быстро переместились на периферию. Составляющие их секты были демонстративно более антизападными, чем движения 1960-х в других частях Европы, и намеренно приняли названия родом из третьего мира: маоисты, конечно, но также «индейцы», «мескалеро» и тому подобное. Этот антизападный акцент, в свою очередь, питал контркультуру, которая была осознанно экзотической и странной, даже по стандартам того времени.

В одном из отчетливо немецких вариантов культурной мешанины 1960-х секс и политика считались особенно тесно переплетенными. После Маркузе, Эриха Фромма, Вильгельма Райха и других немецких теоретиков XX века, создававших концепции сексуальных и политических репрессий, радикальные круги Германии (и Австрии, или, по крайней мере, Вены) воспевали наготу, свободную любовь и антиавторитарное воспитание детей. Широко обсуждаемые сексуальные неврозы Гитлера вольно использовались для объяснения нацизма. И снова в определенных кругах была проведена странная, леденящая кровь аналогия между еврейскими жертвами Гитлера и молодежью 1960-х годов, мучениками сексуально репрессивного режима своих родителей.

Маоистская микросекта «Коммуна 1», которая агрессивно пропагандировала сексуальную распущенность как освобождение, распространила в 1966 году свой автопортрет: семь обнаженных молодых мужчин и женщин, распластанных у стены. «Голые маоисты перед голой стеной» – так была подписана эта фотография, когда ее опубликовал Der Spiegel в июне 1967 года. Акцентированная нагота явно была призвана напомнить снимки беспомощных обнаженных тел из концлагерей. Смотрите, там говорилось: сначала были жертвы Гитлера, теперь – мятежно раздетые тела маоистских революционеров. Если немцы смогут взглянуть в глаза правде о наших телах, они смогут открыться и другим истинам.

«Идея» того, что подростковая распущенность заставит старшее поколение открыто говорить о сексе, а следом о Гитлере и обо всем остальном, спровоцировала лидера SDS Руди Дучке (в таких вопросах – обычного левого моралиста старого толка) осудить «коммунаров» как «невротиков». Каковыми они, без сомнения, и были. Но их агрессивно анахроничный нарциссизм, небрежно смешивавший массовые убийства и сексуальный эксгибиционизм с целью возбудить и шокировать буржуазию, не остался без последствий: один из членов «Коммуны 1», который с гордостью заявлял, что его оргазм имеет бо́льшее революционное значение, чем Вьетнам, снова всплывет в 1970-х годах в партизанском тренировочном лагере на Ближнем Востоке[441]. Путь от самоудовлетворения к насилию был в Германии даже короче, чем где-либо еще.

В июне 1967 года на берлинской демонстрации против шаха Ирана полиция застрелила студента Бенно Онезорга. Дучке объявил смерть Онезорга «политическим убийством» и призвал к массовому ответу; несколько дней подряд 100 000 студентов выходили на демонстрации по всей Западной Германии. Юрген Хабермас, до сих пор известный критик властей Бонна, позже предупредил Дучке и его друзей об опасности игры с огнем. «Левый фашизм, – напомнил он лидеру SDS, – так же смертелен, как и правый». Те, кто вольно рассуждал о «скрытом насилии» и «репрессивной терпимости» мирного режима Бонна – и кто намеренно провоцировал власти на репрессии добровольными актами реального насилия, – не знали, что они делают.

В марте следующего года, когда радикальные студенческие лидеры неоднократно призывали к конфронтации с «режимом» Бонна, а правительство угрожало отомстить за насильственные провокации в Западном Берлине и других местах, Хабермас, к которому присоединились Грасс, Вальзер, Энценсбергер и Хоххут[442], снова требовал победы демократического здравого смысла, призывая студентов и правительство уважать республиканскую законность. В следующем месяце Дучке сам заплатил за насильственную поляризацию, которую он поощрял: был застрелен в Берлине неонацистским радикалом 11 апреля 1968 года. В последующие недели гнева только в Берлине были убиты два человека и четыреста ранены. Правительство Кизингера приняло чрезвычайные законы (384 голосами против 100, при поддержке многих социал-демократов), разрешающие Бонну управлять с помощью указов, если это необходимо. Широко распространились опасения, что Боннская республика находится на грани краха, как Веймар всего 35 лет назад.

Все более радикальные маргинальные секты немецкой студенческой политики – K-Gruppen, Autonome, радикалы из SDS – считались «марксистскими», обычно «марксистско-ленинскими» (т. е. маоистскими). Многие из них тайно финансировались из Восточной Германии или Москвы, хотя в то время об этом мало кто знал. Действительно, в Германии, как и везде, «новые левые» держались на расстоянии от официального коммунизма – который в Западной Германии в любом случае был политически нерелевантным. Но, как и многие западногерманские левые (и не только левые), радикалы имели неоднозначные отношения с Германской Демократической Республикой на востоке.

Довольно многие из них родились на территории, которая позже стала ГДР, или в других частях Восточной Европы, откуда были изгнаны их этнические немецкие семьи: Восточная Пруссия, Польша, Чехословакия. Возможно, ностальгия их родителей по немецкому прошлому бессознательно отражалась в их собственных мечтах об альтернативной, лучшей Германии на востоке. Восточная Германия, несмотря на свой репрессивный, цензурный авторитаризм (или благодаря ему?), имела особую привлекательность для ярых молодых радикалов: она была всем, чем не был Бонн, и она не притворялась.

Таким образом, ненависть радикалов к «лицемерию» Федеративной Республики сделала их особенно восприимчивыми к заявлениям коммунистов Восточной Германии о том, что они взглянули в глаза немецкой истории и очистили свою Германию от фашистского прошлого. Более того, антикоммунизм, который связал Западную Германию с Атлантическим альянсом и стал ее главной политической доктриной, сам по себе был целью для новых левых, особенно в годы войны во Вьетнаме, и помогал объяснить их анти-антикоммунизм. Акцент на преступлениях коммунизма стал в их глазах всего лишь отвлечением от преступлений капитализма. Коммунисты, как выразился Даниэль Кон-Бендит в Париже, могли быть «сталинскими негодяями», но либеральные демократы были не лучше.