Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

постфашистской республики, – и они стремились это сделать. 24 апреля 1969 года на Миланской торговой ярмарке и центральном железнодорожном вокзале были заложены бомбы. Восемь месяцев спустя, после урегулирования конфликтов в Пирелли и окончания забастовочного движения, был взорван Сельскохозяйственный банк на площади Фонтана в Милане. «Стратегия напряженности», которая стала ключевой в начале 1970-х, сделала первые шаги.

Итальянских радикалов 1960-х можно было обвинить в том, что они забыли недавнее прошлое страны. В Западной Германии было наоборот. До 1961 года послевоенное поколение воспитывалось с мыслью о том, что нацизм несет ответственность за войну и поражение, но его действительно ужасные аспекты последовательно преуменьшались. Судебный процесс того года в Иерусалиме над Адольфом Эйхманом, за которым с 1963 по 1965 год последовал так называемый «процесс Освенцима» во Франкфурте, с опозданием привлек внимание немецкой общественности к преступлениям нацистского режима. Во Франкфурте 273 свидетеля подтвердили масштаб и глубину немецких преступлений против человечности, выходящих далеко за рамки деяний 23 обвиняемых (22 эсэсовца и 1 лагерный капо[437]). В 1967 году Александр и Маргарет Митчерлих опубликовали чрезвычайно влиятельное исследование Die Unfähigkeit zu trauen («Неспособность скорбеть»), утверждая, что официальное признание Западной Германией нацистского зла никогда не сопровождалось подлинным индивидуальным признанием ответственности.

Западногерманские интеллектуалы энергично подхватили эту идею. Известные писатели, драматурги и режиссеры – Гюнтер Грасс, Мартин Вальзер, Ханс Магнус Энценсбергер, Юрген Хабермас, Рольф Хоххут, Эдгар Райц (все они родились между 1927 и 1932 годами) – теперь все больше сосредоточивали свою работу на нацизме и неспособности с ним смириться. Но более молодая когорта интеллектуалов, родившихся во время Второй мировой войны или сразу после нее, заняла более жесткую позицию. Не имея прямых знаний о том, что было раньше, они видели все прегрешения Германии через призму недостатков не столько нацизма, сколько Боннской республики. Таким образом, для Руди Дучке (родился в 1940 году), Петера Шнайдера (1940), Гудрун Энслин (1940) или немного более молодых Андреаса Баадера (родился в 1943 году) и Райнера Вернера Фассбиндера (1945) послевоенная демократия Западной Германии не была решением; она была проблемой. Аполитичный, потребительский, защищенный американцами кокон Федеративной Республики был не просто несовершенным и погруженным в забвение, он активно сговорился со своими западными хозяевами, чтобы отрицать немецкое прошлое, похоронить его в материальных благах и антикоммунистической пропаганде. Даже его конституционные атрибуты не являлись аутентичными: как выразился Фассбиндер, «Наша демократия была установлена для западной оккупационной зоны, мы не боролись за нее сами».

Молодая радикальная интеллигенция немецких 1960-х обвиняла Боннскую республику в сокрытии преступлений ее основателей. Многие мужчины и женщины, родившиеся в Германии во время войны и сразу после войны, никогда не знали своих отцов: ни того, кем они были, ни того, что они совершили. В школе им ничего не рассказывали об истории Германии после 1933 года (и не намного больше говорили о Веймарской эпохе). Как позже объясняли Петер Шнайдер и другие, они жили в вакууме, возведенном над пустотой: даже дома – и особенно дома – никто не говорил об «этом».

Их родители, поколение немцев, родившихся между 1910 и 1930 годами, не просто отказывались обсуждать прошлое. Они скептически относились к политическим обещаниям и великим идеям, их внимание было неустанно и несколько смущенно сосредоточено на материальном благополучии, стабильности и респектабельности. Как понял Аденауэр, их отождествление с Америкой и «Западом» в немалой степени проистекало из желания избежать ассоциации со всем багажом «немецкости». В результате, в глазах их сыновей и дочерей они ничего не значили. Их материальные достижения были запятнаны их моральным наследием. Если когда-либо и было поколение, чье восстание действительно основывалось на отрицании всего, что представляли их родители – всего: национальной гордости, нацизма, денег, Запада, мира, стабильности, закона и демократии, – это были «дети эпохи Гитлера», западногерманские радикалы 1960-х.

В их глазах Федеративная Республика источала самодовольство и лицемерие. Сначала было «дело Spiegel». В 1962 году ведущий новостной еженедельник Германии опубликовал серию статей, расследующих оборонную политику Западной Германии, которая намекала на теневые сделки баварского министра обороны при Аденауэре Франца Йозефа Штрауса[438]. С разрешения Аденауэра и по приказу Штрауса правительство преследовало газету, арестовало ее издателя и обыскало ее офисы. Это бесстыдное злоупотребление полномочиями полиции для подавления нежелательных репортажей вызвало всеобщее осуждение – даже безупречно консервативная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung заметила, что «это позор для нашей демократии, которая не может жить без свободной прессы, без неделимой свободы прессы».

Затем, четыре года спустя, в декабре 1966 года, правящие христианские демократы выбрали канцлером в качестве преемника Людвига Эрхарда бывшего нациста Курта Георга Кизингера. Новый канцлер был платившим взносы членом партии в течение 12 лет, и его назначение было воспринято многими как убедительное доказательство нераскаявшегося цинизма Боннской республики. Если глава правительства не смущался тем, что поддерживал Гитлера 12 лет, кто мог бы серьезно отнестись к западногерманским заявлениям о раскаянии или приверженности либеральным ценностям – в то время, когда неонацистские организации снова выходили на поверхность на краю политического спектра? Как выразился Грасс в открытом письме Кизингеру в момент возрождения неонацистов:

«Как молодые люди в нашей стране найдут аргументы против партии, которая умерла два десятилетия назад, но возрождается как НДПГ, если вы обременяете канцлерский пост все еще весьма значительным грузом собственного прошлого?»

Кизингер возглавлял правительство в течение трех лет, с 1966 по 1969 год. В те годы немецкие внепарламентские левые (как они стали себя называть) с впечатляющим успехом вошли в университеты. Некоторые из проблем, поднятых Социалистическим союзом немецких студентов (SDS), к тому времени стали общим местом по всей континентальной Западной Европе: переполненные общежития и классы; отстранившиеся и недоступные профессора, скучное и неизобретательное преподавание. Но наиболее острые проблемы этих лет были характерны именно для Западной Германии. Самым оживленным кампусом был Свободный университет Берлина (основанный в 1948 году, чтобы компенсировать закрытость существующего кампуса Университета Гумбольдта в коммунистической зоне), куда многие студенты отправились, чтобы избежать призыва[439].

Антимилитаризм занимал особое место в немецких студенческих протестах как аккуратный способ осудить как Федеративную Республику, так и ее нацистского предшественника. С ростом оппозиции войне во Вьетнаме это смешение прошлого и настоящего распространилось и на военного наставника Западной Германии. Америка, всегда «фашистская» в риторике меньшинства радикалов, теперь стала врагом для гораздо более широкого круга лиц. Действительно, нападки на Америку за ее преступную войну во Вьетнаме служили почти суррогатом обсуждения военных преступлений самой Германии. В пьесе Петера Вайса 1968 года «Вьетнамский дискурс» явно проводится параллель между Соединенными Штатами и нацистами.

Если Америка была не лучше гитлеровского режима – если, согласно лозунгу того времени, США = СС – то оставался лишь короткий шаг к тому, чтобы относиться к самой Германии как к Вьетнаму: обе страны были разделены иностранными оккупантами, обе были беспомощно вовлечены в чужие конфликты. Такой подход позволял западногерманским радикалам презирать Боннскую республику