Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

а простой скукой. Но настоящее разочарование тоже было: не только на заводах вроде Renault, где условия труда долгое время были неудовлетворительными, но и повсюду. Пятая республика подчеркнула давнюю французскую привычку концентрировать власть в одном месте и горстке учреждений. Как казалось и как и было в реальности, Францией управляла крошечная парижская элита: социально исключительная, культурно привилегированная, надменная, иерархичная и неприступная. Даже некоторые из ее собственных членов (и особенно их дети) находили это удушающим.

Сам стареющий де Голль впервые с 1958 года не смог понять ход событий. Его первой реакцией было произнести бесполезную телевизионную речь, а затем исчезнуть из виду[432]. Когда он попытался обратить то, что он считал антиавторитарным национальным настроением, в свою пользу на референдуме в следующем году и предложил ряд мер, направленных на децентрализацию правительства и принятия решений во Франции, он был решительно и унизительно побежден. После этого он подал в отставку, вышел на пенсию и удалился в загородный дом, чтобы умереть там несколько месяцев спустя.

Тем временем Помпиду доказал свою правоту, переждав студенческие демонстрации. В разгар студенческих «сидячих забастовок» и набирающего силу протестного движения некоторые студенческие лидеры и горстка высокопоставленных политиков, которым следовало быть благоразумнее (включая бывшего премьер-министра Пьера Мендеса-Франса и будущего президента Франсуа Миттерана), заявили, что правительство беспомощно: теперь власть можно забрать в свои руки. Это были опасные и глупые разговоры: как заметил в то время Раймон Арон, «изгнать президента, избранного всеобщим голосованием, – это не то же самое, что изгнать короля». Де Голль и Помпиду поспешили воспользоваться ошибками левых. Они предупреждали, что стране грозит коммунистический переворот[433]. В конце мая де Голль объявил о внеочередных выборах, призвав французов сделать выбор между законным правительством и революционной анархией.

Чтобы начать свою предвыборную кампанию, правые устроили огромную контрдемонстрацию – гораздо более масштабную, чем даже те студенческие манифестации, что состоялись двумя неделями ранее. Огромная толпа, марширующая по Елисейским Полям 30 мая, опровергла утверждение левых о том, что власти потеряли контроль. Полиции приказали снова занять университетские здания, фабрики и офисы. На последовавших парламентских выборах правящие голлистские партии одержали сокрушительную победу, увеличив свои голоса более чем на 1/5 и обеспечив себе подавляющее большинство в Национальном собрании. Рабочие вернулись на свои места. Студенты ушли на каникулы.

Психологическое воздействие майских событий во Франции было несоразмерно их истинному значению. Здесь революция разворачивалась в реальном времени и перед международной телевизионной аудиторией. Ее лидеры, привлекательные и красноречивые молодые люди, ведущие молодежь Франции по историческим бульварам левого берега Сены, были удивительно телегиничны[434]. Их требования – более демократическая академическая среда, прекращение моральной цензуры или просто более приятный мир – были выполнимыми и, несмотря на сжатые кулаки и революционную риторику, совершенно не содержали угрозы. Национальное забастовочное движение, хотя и возбуждало тревогу, просто усилило впечатление от действий студентов. Студенты совершенно случайно вызвали взрыв социального негодования, однако впоследствии казалось, что они предчувствовали его и стали его голосом.

Прежде всего, майские события во Франции были на удивление мирными по меркам революционных потрясений в других местах или в прошлом самой Франции. Было довольно много преступлений в отношении собственности, и несколько студентов и полицейских оказались госпитализированы после «Ночи баррикад» 24 мая. Но все-таки обе стороны вели себя сдержанно. Ни один студент не был убит в мае 1968 года, никто не нападал на политических представителей Республики, и ее институты никогда серьезно не подвергались сомнению (за исключением французской университетской системы, где все это началось, которая страдала от постоянных внутренних разрушений и дискредитации, не претерпев никаких существенных реформ).

Радикалы 1968 года до смешного подражали стилю и элементам прошлых революций – в конце концов, они выступали на одной сцене. Но они отказались повторять насилие. В результате французская «психодрама» (как назвал ее французский философ Раймон Арон) 1968 года почти сразу вошла в популярную мифологию как объект ностальгии, стилизованная борьба, в которой силы Жизни, Энергии и Свободы выступали против онемевшей, серой тупости людей прошлого. Некоторые из выдающихся любимцев публики того мая стали строить традиционную политическую карьеру: Ален Кривин, харизматичный лидер студентов-троцкистов, сегодня, сорок лет спустя, является 60-летним лидером старейшей троцкистской партии Франции. Дани Кон-Бендит, изгнанный из Франции в мае, стал уважаемым муниципальным советником во Франкфурте, а затем представителем Партии зеленых в Европейском парламенте.

Но особенно показательным для принципиально аполитичного настроения мая 1968 года было то, что лучше всего продававшиеся поколение спустя французские книги об этих событиях – не серьезные труды с историческим анализом и тем более не глубокие доктринальные трактаты того времени, а коллекции тогдашних граффити и лозунгов. Эти остроумные короткие надписи, взятые со стен, досок объявлений и улиц города, побуждают молодых людей заниматься любовью, веселиться, высмеивать власть имущих, в общем, делать то, что кажется приятным, почти походя меняя при этом мир. Sous le pavé, как гласил лозунг, la plage («Под брусчаткой – пляж»). Авторы лозунгов мая 1968 года никогда не призывали читателей причинить кому-либо серьезный вред. Даже нападки на де Голля трактовали его как устаревшую препону, а не политического врага. Они выражают раздражение и разочарование, но на удивление мало гнева. Это должна была быть революция без жертв, что в конечном итоге означало – это была и не революция вовсе.

Ситуация в Италии была совершенно иной, несмотря на поверхностное сходство в риторике студенческих движений. Во-первых, социальный фон конфликтов в Италии был весьма иным. Масштабная миграция с юга на север в первой половине десятилетия породила в Милане, Турине и других промышленных городах севера спрос на транспорт, услуги, образование и, прежде всего, жилье, который правительства страны так и не смогли удовлетворить. Итальянское «экономическое чудо» наступило позже, чем где-либо еще, и переход от аграрного общества был более резким.

Как следствие, сбои индустриализации первого поколения соединились и столкнулись с недовольством современности. Неквалифицированные и полуквалифицированные рабочие – как правило, с юга, многие из них женщины – никогда не были включены в устоявшиеся профсоюзы квалифицированных рабочих-мужчин на промышленном севере. Традиционные противоречия между рабочими и работодателями теперь умножались спорами между квалифицированными и неквалифицированными, объединенными в профсоюзы и неорганизованными рабочими. Более высокооплачиваемые, лучше защищенные, квалифицированные работники на заводах FIAT или Pirelli Rubber Company требовали больше возможности влиять на принятие управленческих решений – по длительности смен, дифференциации заработной платы и дисциплинарным мерам. Неквалифицированные рабочие стремились к некоторым из этих целей и выступали против других. Их главными объектами недовольства были изнурительная работа по сдельным ставкам, неумолимый темп механизированных линий массового производства и небезопасные условия труда.

Послевоенная экономика Италии была преобразована сотнями небольших машиностроительных, текстильных и химических фирм, большинство сотрудников которых не имели никаких юридических или институциональных